Монашество и аскетизм придумали не Церковь и не христиане. Во многих древних религиозных учениях и философских школах существовали течения, считавшие, что для духовной жизни необходимо ограничивать плоть. Стремясь достигнуть внутренней чистоты и просветления, их приверженцы отстранялись от повседневных радостей и забот, подвергали себя мучительным испытаниям, уединялись в лесах или прятались в пещерах. Элементы затворничества и самоотречения можно найти у греческих стоиков, пифагорейцев, неоплатоников, индийских гимнософистов, почитателей Сераписа. Само понятие «аскезы» появилось сначала у эллинов и попало в христианство через труды Климента и Оригена.
Строгий аскетизм практиковали и некоторые иудейские секты. Ессеи жили в замкнутых общинах, напоминавших христианские монастыри, ходили всегда в одной и той же одежде, избегали общения с внешним миром и не имели жен. Когда ессея изгоняли из общины, он умирал с голоду, потому что не имел права питаться за ее пределами. Другие сектанты, «терапевты», раздавали все, что имели, и уходили в египетскую пустыню, посвящая жизнь уединению и молитвам. Они вели строгий образ жизни, питались только хлебом и водой, и то лишь ночью, жили в изолированных кельях и соблюдали полное безбрачие. По образу жизни терапевты были настолько близки христианству, что долгое время их считали первой общиной христиан, обращенных апостолом Марком. Примерно в то же время в Иудее существовал особый статус «назорейства», который при желании мог получить каждый иудей. Назореи давали обеты воздерживаться от вина, не есть животных, не стричь волос, носить особую одежду и не соприкасаться с мертвыми. Если кто-то умирал в присутствии назорея, ему приходилось начинать исполнение клятвы заново. Апостол Павел не раз принимал такие обеты и даже удостоился от иудеев обвинения в «назорейской ереси». Назореями считали Иоанна Крестителя, апостола Иакова Праведного и самого Иисуса.
Христианское монашество возникло во второй половине IV века, вскоре после того, как при императоре Константине и его преемниках новая религия стала сначала дозволенной, а затем и обязательной. В это время главным настроением в античном мире был распространившийся повсеместно пессимизм. Римская империя рушилась, варвары наступали со всех сторон. Города пустели, имения сжигались, люди гибли и попадали в рабство. Близился конец света, исчезали культура и радость жизни. Лионский епископ Евхерий, бывший сенатор, закончивший жизнь отшельником, писал: «Едва ли есть в мире, чем обольщать нас. Пропала обольстительная наружная красота его... Наступила последняя мировая эпоха, словно старость переполненная тяжкими болезнями. Голод, эпидемии, опустошения войны, всякие ужасы — вот что видели и что видим мы в этот седой век». Проспер Аквитанский, богослов и историк V века, призывал свою подругу к уходу из мира и затворничеству в монастыре, замечая, что «бесчеловечный раздор свирепствует в замутившемся мире, и ты видишь последние дни». На Востоке им вторил Киприан Карфагенский, считавший, что мир исчерпал свои силы и состарился, разрушаясь перед неизбежным концом. Иоанн Златоуст, отвечая тем, кто возражал против монашества, писал: «Я желал бы и сам, чтобы монастыри сделались не нужны и в городах водворилось такое благоустройство, что никому не было бы надобности бежать в пустыню. Но при существующей безуря-дице, когда города полны неправды и беззакония, а в пустыне зреет обильный плод философии, — вы едва ли вправе обвинять тех, которые указывают желающим спастись выход из этой смуты и из этой бури приводят их в тихую пристань».
Конечно, далеко не все, уходившие в монастыри, просто убегали от опостылевшей и оскудевшей жизни. Корни монашества росли из самой основы христианства и питались его духовной и нравственной закваской. Это было прежде всего желание мученичества, всегда горевшее во многих христианах. Христос говорил ученикам, что они будут гонимы в мире, но после Константина христиан уже никто не гнал. Жизнь в империи стала слишком мягкой, слишком благополучной для суровых аскетов, жаждавших испытаний и борьбы, в которых выковывается истинная вера. Ориген считал, что мученичество необходимо как жертва для искупления грехов, а отсутствие гонений — дело рук дьявола. Но если раньше христиане воевали с внешним врагом, то теперь началась борьба внутренняя, еще более важная и трудная, — борьба со злом внутри себя. Поэтому подвижников и отшельников часто называли воинами, борцами за веру, духовными атлетами.
Многих христиан не оставляло чувство, что их повседневная жизнь противоречит учению Иисуса. Монашество для христианской веры не являлось чем-то экстраординарным — оно прямо следовало из заповедей Христа. «Если хочешь быть совершенным, иди, продай все, чем обладаешь, и раздай полученное бедным, — говорил Иисус. — Всякий, кто оставит ради имени Моего дом, братьев, сестер, отца, мать, жену или детей или поля свои, получит за это сторицею и будет обладать жизнью вечной». Правда, Церковь всегда указывала, что эта заповедь годится не для всех и для нее нужно особое призвание. Не каждый христианин может быть монахом, и не все должны ими быть, а только тот, кто «может вместить».
Постепенно в христианстве сформировалась идея о двух нравственностях: одной мирской, обязательной для всех, и другой — монашеской, для людей, желающих «быть совершенными». По этим представлениям, с формальной стороны монахи отличались от мирян двумя дополнительными обетами — безбрачия и нестяжательства. Это была не какая-то особая религия, а лишь средство достичь максимального предела веры, целиком отдать себя в руки Бога. Несмотря на всю высоту монашеского призвания, оно не могло быть единственной формой исповедания христианства. Пока существует мир, монашество по-своему ограничено и однобоко хотя бы потому, что инок добровольно отстраняется от людей и поэтому не может быть ни миссионером, ни пастырем, ни благотворителем. У него особая миссия — дать образец христианской жизни. В царстве суеты и греха монах создает область полной гармонии человека с Богом, островок Царства Божия, который через труд и молитву распространяет свое благотворное влияние на весь мир.
Первые аскеты, стремившиеся к самоограничению и обузданию плоти, появились уже в ранней Церкви. Их склонность к аскезе проявлялась прежде всего в целомудрии, воздержании от брака или супружеских отношений в браке. Игнатий Богоносец призывал: все, кто может, соблюдайте девство ради Христа. Ориген был строгим аскетом и считал необходимым для христианина не иметь собственности, жить в девстве, не употреблять мяса и вина, много поститься. Блаженней всех тот, говорил он, кто уходит от мира, чтобы всего себя предать Господу.
Следуя этим наставлениям, аскетически настроенные люди стали постепенно отделяться от общества. Желавшие вести совершенный образ жизни собирались вместе и отдалялись от городов и селений, образуя особые сообщества аскетов — аскетерии. Вначале в них жили только мужчины или мужчины вместе с женщинами. Позже стали появляться чисто женские обители для христианок, посвятивших себя девству. Их называли «парфенонами», то есть «девичьими»: это были своего рода коммуны, где женщины всё делили поровну и зарабатывали на жизнь своим трудом, в основном ткачеством и рукоделием.
Одним из первых настоящих отшельников и прародителей монашества был Павел Фивейский. Этот молодой богач, живший в Египте при императоре Деции, стал жертвой семейных интриг: собственный зять решил завладеть его состоянием и донес на него как на христианина. Спасая свою жизнь, Павел бежал из города. Поселившись в пещере, возле которой росла финиковая пальма и бил источник, Павел почти сто лет прожил в полной изоляции, не имея никакого общения с людьми. Только на исходе жизни в его пещеру заглянул другой монах, и Павел, уже ветхий старец, спросил у него, существуют ли еще на свете города. Навестившим его отшельником был Антоний Египетский, которого Церковь считает первым основателем монашества.
Неграмотный бедняк и сирота, рано оставшийся без родителей, Антоний в двадцать лет оставил дом, поселился на краю города в одной из пустых пещер, где хоронили мертвецов, и стал предаваться аскетическим подвигам. Но со временем такой образ жизни стал казаться ему слишком мягким, и он удалился еще дальше в глубь пустыни, к заброшенной крепости Писпир, где неподалеку бил чистый источник. Раз в полгода кто-то из горожан приносил ему хлеб; Антоний его высушивал и шесть месяцев питался окаменевшими корками, запивая их водой. Средства на эту пищу он зарабатывал своими руками: ломал камыш и плел из него корзины, а потом продавал окрестным лодочникам и купцам.
Постепенно слава об отшельнике распространилась по всему Египту. К нему стали присоединяться последователи и ученики, образовавшие вокруг Антония что-то вроде стихийного монастыря. Когда учеников стало слишком много, он сделал то, что потом часто повторяли многие подвижники: ушел из основанной им обители и отправился с караваном кочевников глубоко в пустыню. Теперь это была уже не монашеская «пустынь», а настоящая пустыня, хотя и не совсем безводная. Здесь, на горе Холзим, откуда открывался широкий вид на Синай и Нил, Антоний подыскал себе красивое место с деревьями и проточной водой и снова начал жить в полном уединении.
Уже при жизни отшельника его аскетические подвиги стали легендой и образцом для подражания. Антоний носил на голом теле власяницу (одежду из грубой колючей шерсти), сурово постился и почти не спал, считая унизительным для человека, что тот вынужден питаться и уступать требованиям плоти. Старец никогда не мылся и избегал воды. С утра до ночи он трудился, чтобы не оставаться праздным и зарабатывать на пропитание. Первое время монахи доставляли ему пищу из ближайшего монастыря, но потом он попросил принести ему лопату и топор и занялся земледелием, выращивая на грядках пшеницу и овощи.
В отличие от Павла Фивейского, Антоний поддерживал связь с внешним миром и был в курсе всего, что происходило в Египте. За время своего отшельничества он дважды побывал в Александрии, чтобы поддержать православных христиан во время гонений и церковных смут. В городе его встречали как некое чудо: в церковь, куда он пришел, прибежали не только христиане, но и язычники — посмотреть на человека Божия. Многие обращались в христианство чуть ли не одним видом Антония. Даже император Константин написал ему почтительное письмо, прося его мудрых наставлений и советов. Умер он на той же горе Холзим в возрасте 105 лет, попросив завернуть его в шерстяной плащ, подаренный Афанасием Великим.
После смерти Антония остались его слова и поучения, по которым можно судить о взглядах и характере этого отшельника. В Антонии была особенно заметна общая черта всех подвижников — сочетание суровой требовательности к себе с необыкновенной снисходительностью к другим. За многие десятилетия отшельничества он не стал мрачным и угрюмым ригористом, грозящим карами грешникам. Наоборот, даже физически старец выглядел приятно — крепким, бодрым, здоровым человеком, спокойным и располагающим к себе. Он часто улыбался, иногда шутил. Шутливое поведение с монахами однажды смутило одного ученика. В ответ Антоний попросил его натянуть лук; когда тот исполнил его просьбу, старец предлагал тянуть еще и еще, пока ученик не ответил, что этого нельзя сделать, потому что тетива лопнет. Тогда Антоний объяснил, что и с монахами нельзя всегда обращаться слишком строго, иначе они тоже сломаются: «Нужно немножко иметь снисхождения и к братии».
Антоний считал, что подвижник должен следовать своему внутреннему нравственному идеалу, а не советам со стороны. Это самое главное, а чудеса, откровения — второстепенное. Несмотря на свою славу и аскетические подвиги, он всегда сохранял осмотрительность и скромность. «Не полагайся на свою праведность, я знаю монахов, которые пали после многих трудов и дошли до помешательства, потому что понадеялись на дело свое». Но и подвиги не главное — это только средство, чтобы очистить душу и любить Бога. «Я уже не боюсь Бога, но люблю Его. Любовь вон изгоняет страх». Живя в одиночестве, он предлагал записывать свои грехи и дурные помыслы, чтобы лучше контролировать себя: «Пусть письмо заменит нам глаз собрата». Но если ты и согрешил, добавлял он, не слишком жалей о прошлом, лучше иди вперед, иначе чрезмерное покаяние ослабит силы для новых подвигов.
У великого старца был не менее великий послушник — Павел Препростой. В пустыню он пришел, когда ему было уже шестьдесят: по преданию, его подтолкнула к этому измена жены. Павел три дня простоял у пещеры Антония без воды и пищи, прося взять его в ученики, но отшельник не соглашался, ссылаясь на то, что такому старику не место в пустыне. «Лучше иди в свою деревню, дедушка, — уговаривал он Павла, — работай там и веди трудовую жизнь, благодаря Бога». Только на четвертый день, видя, что Павел не уходит, Антоний вышел из пещеры и предложил ему поесть. Поставив еду на стол, он приказал Павлу только смотреть на нее, не прикасаясь, а сам начал молиться и молился до самого утра. Только на следующий день оба приступили к трапезе, съев по маленькому кусочку хлеба. Так началось воспитание ученика, которое стало первым образцом отношений старца и послушника, до сих пор принятых в монашеской среде.
Монашеское движение стремительно ширилось и росло. В конце IV века уже тысячи людей в Египте оставляли свои имения и дома и уходили жить в безлюдные места. Особенно много монахов селилось в Нитрийской пустыне, или на «Нитрийской горе», как ее тогда называли. Это был район соленых озер, где добывали натрий и селитру. Добираться туда было трудно и опасно: по ночам над землей стоял туман, смешанный с парами соли, а днем вода испарялась, и селитра твердела под палящим солнцем, усыпая землю острыми иголками, коловшими ноги и рвавшими обувь. Из солончаков шли ядовитые испарения, которыми можно было отравиться насмерть.
Руфин Аквилейский, совершивший путешествие в Нитрию, признавался, что многих отцов-пустынников он знал только понаслышке, потому что сам не решился отправиться в те места, где они обитали: он и так «натерпелся страху», добираясь до Нитрии. В путевом дневнике он описывал, как они шли по пустыне пять дней и ночей без перерыва, страдая от жажды и усталости. Еще три дня путники пробирались через болото, оставшееся после разлива Нила, по пояс в стоячей воде и вонючей тине. Трудная переправа через Нил и озеро Мареотис едва не кончилась кораблекрушением: к счастью, их выбросило на берег. Окрестности были небезопасны из-за набегов варваров и бедуинов. «Однажды, — пишет Руфин, — идя по берегу моря, мы подверглись нападению разбойников. Они гнались за нами на расстоянии десяти тысяч шагов, догнать не могли, но измучили нас до полусмерти». Другое болото «кишело зверьми, особенно крокодилами. Выходя из воды греться на солнце, они, растянувшись, лежали по краям болота так, что их можно было счесть мертвыми, особенно новичку в тех странах. Мы было подошли к ним посмотреть на них и подивиться их громадности, как вдруг, заслышав шорох шагов наших, они бросились на нас и жестоко гнались за нами. Мы с громкими воплями призывали имя Господа Христа, и Его милосердие спасло нас: звери, бросившиеся на нас, вдруг как бы гонимые ангелом кинулись в болото, а мы скорым шагом поспешили к монастырям, вознося благодарность Богу, избавившему нас от столь великой опасности и явившему над нами такое знамение».
Места эти, однако, не были совсем дикими. Первыми на Нитрийской горе появились некий Аммун и его жена, которые восемнадцать лет прожили в девственном браке, а потом ушли в пустыню. Они поселились отдельно и только два раза в году ходили друг к другу в гости. Позже к ним присоединились другие пустынники, пока в конце концов на горе не образовалось необычное общество, состоявшее из аскетов и подвижников. Здесь жили «кто как может и хочет»: некоторые со своими учениками, кто-то один, кто-то вдвоем, втроем или целой общиной. Раз в неделю отшельники встречались в церкви, а в остальное время плели корзины и циновки, ходили друг к другу в гости, рассуждали о вере и спасении. Постепенно вокруг Нитрийской горы вырос целый городок, где паломников встречали лавочники и торговцы, делавшие бизнес на монашеской славе. Для странников завели странноприимный дом, где посетители могли жить, сколько хотели, но бесплатно — только в первую неделю: потом их обязывали делать какую-нибудь работу. К середине IV века в Нитрийской пустыне жило уже больше 5000 монахов. У них была своя церковь, где по субботам и воскресеньям служили пресвитеры из соседнего городка.
Кроме Нитрийской, в Египте существовала еще более дальняя и суровая пустынь, где монахи жили буквально среди песков. Это место называлось Скетос — отсюда пошло слово «скит» — название уединенного монастыря, расположенного в безлюдной местности.
Подвижничество Пахомия, солдата по профессии, своей строгостью напоминало воинский устав. Выйдя в отставку, он еще молодым принял крещение и поселился для аскетических подвигов на правом берегу Нила. Поначалу его жизнь напоминала практику других отшельников, но, когда вокруг него собралось много последователей, он не ушел дальше в пустыню, как делали Антоний и другие, а основал «общее житие» — киновию, со своим уставом и правилами жизни. Так на свет появился первый христианский монастырь. Когда монахов стало слишком много, Пахомий основал второй, третий и так далее — всего девять. Настоятелем всех обителей был сам Пахомий; его сестра Пахомия одновременно с ним основала несколько женских монастырей.
Устав Пахомия был основан на строжайшей дисциплине. Все поступавшие в монастырь проходили испытательный срок: десять дней они должны были жить за стеной монастыря, падать ниц перед каждым монахом, терпеть поношения и исполнять их приказы. По окончании испытаний новых братьев распределяли в монастыре и селили по трое в одной келье. Двенадцать таких келий образовывали «дом». Дом был как бы самостоятельной частью монастыря: его обитатели вместе молились в будние дни и только по субботам и воскресеньям собирались на общие собрания. Всего в монастыре насчитывалось 30–40 домов, во главе каждого дома стоял надзиратель, а во главе монастыря — игумен. К игумену обращались только в важных случаях, в остальном надзиратель мог решать вопросы на свое усмотрение. Сами монахи делились на 24 разряда, каждый из которых обозначался буквой греческого алфавита. Это было не только условным знаком, но и чем-то вроде звания или характеристики, связанных с самой формой буквы. Например, под буквой ι значились простые и прямолинейные монахи, под буквой ξ — более сложные и хитрые.
Все монахи были одеты одинаково, во все белое. В комплект одежды входили милоть из овечьей или козьей шкуры, крест-накрест стянутая шнурами, наплечная накидка, льняной пояс и полотняная рубаха с коротким рукавом, называемая левитоном. На голове носили детский колпачок в виде мягкой черной шапочки с пурпурного цвета крестом — символ детской незлобивости и послушания, на эту шапочку крепили специальный значок с обозначением монастыря и дома, в котором жил монах. В монастыре ходили босыми, но в дальнюю дорогу одевали сандалии. Спали всегда полностью одетыми, не снимая даже куколя (капюшона).
В келье не был ничего, кроме запасной рубахи с куколем и рогожи на полу. Все остальное отбиралось. Монахи делились по старшинству, которое определялось не по возрасту, а по выслуге лет — кто сколько времени пробыл в монастыре. За проступки старших монахов понижали в младшие. Наказывали за опоздания на службу, за смешки, за перешептывания во время богослужения или за едой. Говорить за обедом запрещалось, все сидели молча, накрывшись своими куколями, и смотрели только в свою тарелку или в стол. Садились и вставали из-за стола по команде, ходили строем во главе с надзирателем. Нельзя было есть за пределами монастыря: если кто находил на земле съедобный плод, то должен был положить его назад у корня дерева. Не разрешалось заходить в чужие кельи, брать что-нибудь у других монахов, например книгу, нельзя было даже петь псалмы, если не было приказа надзирателя. Работали, как и ели, тоже молча, потом молча шли в свои кельи. Излишнее рвение не поощрялось, так же как недостаток рвения: распоряжения следовало выполнять точно, ничего не прибавляя от себя. Одного монаха наказали за то, что он сделал три циновки вместо двух, другого — за то, что продал изделия монахов дороже, чем приказал ему Пахомий.
За легкие проступки наказывали выговором и покаянием: наказанный брат стоял на службе перед алтарем без пояса, опустив руки и наклонив голову; так же он стоял и в столовой, оставаясь без обеда. Провинившиеся более серьезно получали 39 палок, а злостных нарушителей выгоняли из монастыря. Сам Пахомий первый подавал пример послушания. Он жил как простой монах, подчиненный игумену, и выполнял все его приказы.
Все монахи были грамотны и знали наизусть часть Св. Писания — ту, которую им было предписано выучить. Надзиратель мог в любую минуту вызвать монаха к себе и проверить его знания. По вечерам надзиратели вели с братьями беседы и говорили им поучения.
Питались иноки очень скудно: хлебом, водой, овощами, сыром, смоквами и маслинами. Общее правило было — каждому давать по силе и возможностям, как еду, так и работу. Многие старались подражать в воздержанности Пахомию, который ел очень мало и даже смывал с овощей масло, считая его излишеством. Когда однажды он увидел, как монахи на трапезе с удовольствием ели какие-то плоды, то заплакал над их слабостью. Равняясь на его воздержание, монахи сами съедали в день по два-три куска хлеба, а до остального только дотрагивались для вида.
Для служб в монастыри приглашались священники со стороны: Пахомий не принял сам и запрещал другим принимать священнический сан, чтобы никто в монастыре ничем не выделялся и не нарушал дух равенства и братства. Церкви в его монастырях нарочно строились грубоватые и некрасивые. Один раз Пахомий построил красивую церковь с колоннами, которая ему очень понравилась, но потом испугался, что за этим стоит тщеславие, и приказал уничтожить колонны и все украшения.