В эпоху гонений апологеты христианства убедительно выступали за свободу совести и против принуждения в религиозной сфере. Тертуллиан писал, что каждый человек «имеет естественное право и власть почитать то, что он признает достойным поклонения. Нерелигиозно принуждать кого бы то ни было к религиозному почтению. Его должно воздавать добровольно, не вследствие насилия». Он считал, что язычники, принуждая христиан к поклонению своим богам, противоречат сами себе: «Смотрите, не послужит ли доказательством вашей нерелигиозности и то, что вы отнимаете у нас религиозную свободу и налагаете запрет на наше стремление к Божеству, так что мне не позволяют почитать, кого я хочу, и принуждают меня почитать, кого не хочу. Ведь никто, ни даже человек, не пожелает, чтобы его чтили поневоле».
Тертуллиану вторил Лактанций: «Нет нужды прибегать к насилию, потому что нельзя вынудить к религии; чтобы возбудить ее добровольно, нужно действовать словами, а не ударами. Нужно защищать религию не убивая, но умирая; не жестокостью, а терпением; не злодеянием, а честностью. А если ты вздумаешь защищать религию кровопролитием, истязаниями, злодействами — ты не защитишь, а опозоришь и оскорбишь ее. Ибо нет ничего в такой мере свободного, как религия, и если в приносящем жертву нет сердечного расположения, то религия уже подорвана, уже ее вовсе нет».
Но эти и подобные им слова говорились только до тех пор, пока христианская вера была гонимой и власть еще не встала на ее сторону. После того как Константин Великий придал Церкви законный статус и сделал ее частью империи, отношение христиан к властям и их роли в религиозной жизни резко изменилось. Среди пастырей того времени — а это была эпоха расцвета богословия и великих деятелей Церкви — почти не слышно голосов, предупреждавших об опасности союза с государством или подвергавших сомнению его полезность. Наоборот, идея об использовании административного ресурса в лице судов, полиции, армии и т. п. была повсеместно принята с одобрением и даже восхищением. Именно епископы, а не императоры чаще всего выступали инициаторами вмешательства монаршей власти в вопросы веры. Если императоры сами не входили в церковные дела, епископы осыпали их возмущенными упреками, напоминая о христианском долге государя.
Сам Константин Великий долго не хотел углубляться во внутренние дела Церкви: он видел свою задачу в том, чтобы восстановить справедливость по отношению к христианам как равноправным гражданам страны. Какое-то время государству действительно удавалось соблюдать баланс между христианством и язычеством, не ущемляя интересы ни тех, ни других. Но Церковь не устраивала такая беспристрастность. Добившись равноправия с язычеством, христианство на этом не успокоилось и стало притеснять язычников, то есть делать то, чем само возмущалось еще недавно, призывая римлян к свободе совести. Христиане рассуждали так: их вера — истинная религия, которая ведет к добру. Прийти к добру хорошо, даже если к этому принуждают силой. Поэтому надо силой приводить к христианству.
Эта логика ясно выражена в житии святого Порфирия Газ-ского. Святой приводил несколько аргументов, почему полезно принуждать к христианской вере. Даже если ты из страха приходишь в церковь, то, хотя и по необходимости, познаешь доброе. Со временем твое сердце может умягчиться, и ты станешь добрым христианином, а если этого не случится, то хотя бы твои дети и внуки будут истинными христианами. Таких же взглядов придерживались Амвросий Медиоланский, Блаженный Августин, Григорий Великий. Последний налагал на крестьян из язычников более тяжелые налоги, чтобы они хотя бы из материальных соображений стремились перейти в христианство. Если и это не помогало, он советовал прибегать к мерам физического воздействия: язычников-рабов, живших на церковных землях, подвергать избиениям и пыткам, а свободных — сажать в одиночные камеры.
Первое вмешательство императоров в церковные дела было связано с расколом донатистов. В эдикте 313 года, адресованном проконсулу Африки, Константин предоставил свободу от всех повинностей только православным христианам, не сочтя донатистов равноправными членами Церкви. Дона-тисты немедленно обжаловали этот указ, выставив себя обижаемой стороной и прося справедливости у императора. Константин повелел созвать специальный собор в Риме, который осудил донатизм как ересь. Недовольные донатисты добились созыва нового собора в Арле, который принял то же решение. Тогда они обратились напрямую к императору. Константина это возмутило: «Какое безумное упрямство! Просят у меня суда, когда я сам ожидаю суда Христова!» Но после долгих просьб и уговоров император согласился выступить судьей в церковном деле и приговорил донатистских епископов к конфискации. Однако спустя пять лет этот приговор был отменен, и донатисты пользовались полной свободой вплоть до смерти Константина.
После Первого Вселенского собора установилась практика, когда государственная власть подтверждала решения Церкви карательными мерами. Если собор признавал то или иное учение еретическим, его представители отправлялись в ссылку, храмы отбирались, книги сжигались, а те, кто пытался их укрыть, преследовались вплоть до смертной казни. Представители Церкви, во время гонений выступавшие за свободу веры и недопустимость какого-либо насилия и преследования за религиозные убеждения, теперь не только не возмущались таким вмешательством государства, но даже настаивали на нем. Они считали естественным, что император-христианин отстаивает истинную веру и делает все возможное для ее утверждения. Но как император должен был решать, какое учение является истиной, а какое — заблуждением? Догматы устанавливались соборами, однако не все соборы говорили одно и то же: нередко они принимали взаимоисключающие решения, и тогда именно императору приходилось выбирать, на чью сторону вставать и кого поддерживать всей силой государства. Получалось, что император оказывался высшим судьей в решении церковных споров, последней инстанцией, даже более важной, чем сами соборы. Если соборы судили о догматах, то император судил сами соборы. То же самое происходило каждый раз, когда возникали новые расколы и распри и спорящие стороны обращались к императорам с просьбой встать на их защиту и наказать противников.
Позже, когда власть императоров-еретиков повернулась против православной Церкви, в ней вновь послышались голоса, отстаивавшие свободу вероисповедания. Снова зазвучали забытые доводы в защиту самостоятельности Церкви. Афанасий Великий писал: «Благочестию свойственно не принуждать, а убеждать. Ибо и сам Господь не принуждает, а отдает на свободное произволение, когда говорит всем: «Если кто хочет идти за Мною» (Мф. XVI, 24). Нет, не мечами и стрелами, не посредством военных отрядов, а убеждением и советом возвещается истина. А какое убеждение там, где страх от царя? Какой совет там, где возражающего наказывают изгнанием или смертью?» Иларий Пиктавийский присоединялся к этому мнению: «Возмущенный мир Церкви нельзя восстановить, разрозненных нельзя собрать иначе, как предоставив им полную свободу жить по своим убеждениям, без всякого рабского принуждения. Если даже вы употребили бы подобное насилие в интересах истинной веры, и тогда епископы, с их учительским авторитетом, пошли бы против вас и сказали: Бог — Господь всей вселенной, не нуждается Он в подневольном послушании, не требует вынужденного исповедания». Осий Кордубский страстно призывал цезаря: «Не мешайся в дела церковные и не давай нам приказов; не тебе нас учить в этой области, ты сам должен слушаться нас. Тебе Бог вручил царство, нам вверил Церковь. Кто подрывает твою власть, противится Богу, поставившему тебя; бойся же и ты, чтобы не впасть в тяжкое преступление, привлекая в свое заведование дела Церкви».
Правда, эти слова исходили от тех же людей, которые ранее одобряли гонения властей на ариан. Поэтому теперь, когда преследовать стали их самих, они звучали не очень убедительно. С виду получалось, что христианские епископы постоянно противоречили сами себе: то они заявляли, что насилие недопустимо по самому духу христианства, то требовали от царя покарать еретиков; то запрещали монарху смешивать Божие и кесарево, то призывали его охранять христианскую веру, углубляться в церковные споры и насаждать своей властью догматические формулы. Объяснялось это тем, что одна позиция предназначалась для инакомыслящих, а другая — для «своих». «Желая видеть светскую власть слугой Церкви, представители Церкви большею частью выше ценили покровительство императора, чем свою независимость, — замечал русский историк Болотов. — Желали, чтобы император не вмешивался в дела церковные, но еще более желали (прямо требовали), чтобы он покровительствовал православным. У них были две мерки: одна для православных, другая для заблуждающихся».
После Юлиана Отступника императоры долгое время придерживались принципа невмешательства в дела в Церкви. Иовиан говорил, что разногласия — неизбежное следствие человеческой ограниченности, и разрешал каждому верить в то, что ему нравится. То же самое делали Валентиниан I, Грациан и Валентиниан II. Но самих христиан это часто не устраивало. Они требовали, чтобы власть вмешалась в церковные дела и навела в них порядок. В царствование Валентиниана I западные епископы Иларий и Евсевий Веркельский долго упрашивали императора принудить медиоланского епископа Авксентия подписать никейский символ. Валентиниан принципиально держался в стороне от Церкви. На одну из таких просьб он ответил: «Я мирянин и считаю неприличным вмешиваться в дела такого рода». Однако в этот раз он в виде исключения решил надавить на Авксентия. Тот скрепя сердце подписал символ, но в ответ попросил императора изгнать из Медиолана Илария и Евсевия, поскольку они мутят воду в чужой епархии. Валентиниан выполнил и эту просьбу.
Эпоха веротерпимости кончилась с Феодосием Великим, который, как крупный государственник, считал нужным контролировать и эту важную часть человеческих отношений. В 392 году он издал указ, запрещавший все языческие культы, поскольку они оскорбляют царское величество. Были отменены все языческие праздники, погашен священный огонь в римском храме Весты, упразднены Олимпийские игры. Запрещались не только жертвоприношения и языческие ритуалы, но и просто посещение языческих храмов.
Не менее жесткая политика проводилась по отношению к неправославным христианам. «Привилегиями в делах веры должны пользоваться только соблюдающие кафолический закон. Мы желаем, чтобы еретики и раскольники не только были чужды этих привилегий, но и подвержены различным повинностям. Заклейменные позорным именем еретиков, они, кроме осуждения божественного правосудия, должны ожидать еще тяжких наказаний, которым по внушению небесной мудрости заблагорассудит подвергнуть их наше величество». К счастью, Феодосий был мягким и мудрым правителем и наказания применял мягкие. В Константинополе он потребовал от патриарха-арианина Димофила всего лишь признать учение о единосущии или покинуть город. Димофил выбрал последнее, и ариане стали проводить богослужения за городом. Тем не менее православная доктрина была официально утверждена как государственная, а все остальные — демонстративно уничтожены.
Наставником, советником и другом Феодосия был Амвросий Медиоланский, один из отцов и учителей католической Церкви. Амвросий считал, что императоры не должны быть судьями в церковных вопросах. «Император в Церкви, а не выше Церкви». «Не императоры бывают судьями над епископами, а епископы над христианскими императорами». Амвросий энергично возражал, когда Валентиниан II пытался отобрать у него базилику и отдать арианскому епископу Авксентию. Однако тот же Амвросий не возражал, когда Феодосий отобрал церкви у арианина Димофила и отдал их православным.
Разница была в том, что император не мог, по мнению Амвросия, вмешиваться только в дела истинной Церкви. Если же речь шла о еретиках, язычниках и иудеях, власть как раз обязана была вмешиваться и защищать интересы православных. Когда Валентиниан по просьбе сената хотел восстановить языческий жертвенник, Амвросий напомнил ему, что как христианин он не может помогать иноверцам. А когда толпа по наущению одного православного епископа разрушила синагогу и Феодосий хотел заставить епископа восстановить здание за свой счет, Амвросий объявил, что это поругание христианской веры и нельзя строить храмы для врагов Христа. В письме Феодосию он прямо говорил, что Церковь должна быть выше светского закона: «Тебя побуждают интересы общественного порядка. Но какой порядок выше? Главное значение в государстве всегда должна иметь религия, посему здесь должна быть умеренная строгость законов... Да и что за строгость? Ужели она должна обрушиться только за то, что сожгли общественное здание? Ведь сколько было сожжено домов римских префектов, и никто не был наказан. Итак, повели указу быть недействительным, если хочешь, чтобы не произошло потрясения. Да и сожжена-то синагога, дом неверия, нечестия и безумия. А иудеи сколько храмов сожгли при Юлиане в Газе, Аскалоне, Берите и других местах? Не мстил за церкви, а теперь будешь мстить за синагогу. Как после этого будет помогать тебе Христос?»
По мнению Амвросия, император не должен поддерживать никакой Церкви, кроме истинной. Но как определить, какая истинная? Очевидно, это дело совести самого императора. Как представитель земной власти, он должен отличать истину от заблуждений, уклоняться от ереси и защищать правую веру всеми средствами государства. Другое дело, что, когда на троне оказывался еретик, эти средства обращались уже против православных.
Примерно такой же точки зрения придерживались другие великие отцы Церкви. Иоанн Златоуст писал, что нельзя ниспровергать заблуждения принуждением и насилием, человека можно спасти только кротким и разумным убеждением. Лучше быть гонимым, чем преследовать других. Но тот ж Златоуст, став патриархом, строго преследовал отколовшихся от Церкви новациан и другие секты.
Еще более резкий переворот произошел с Августином. Августин вначале считал, что язычников и еретиков можно обращать только путем нравственного убеждения. Однако потом он пришел к мысли, что для пользы самих же еретиков надо действовать на них страхом и насилием. По идее Августина, многие заблуждающиеся и колеблющиеся слишком неуверенны и нерешительны, и, если их предоставить самим себе, они так и погибнут в нечестии. Тех, кто не хочет идти добровольно, надо втолкнуть в Церковь силой. Сам Августин объяснил эту перемену в письме донатисту Винцентию: «Я поддался фактам. Епископы забросали меня примерами, стали указывать не на отдельные только лица, но и на целые города, в которых прежде господствовал донатизм, а ныне царит православие. Особенно замечателен в этом отношении мой город, жители которого были прежде донатистами, а теперь под влиянием императора обратились в православие и с такой ненавистью относятся к донатистам, что и подумать нельзя, чтобы он когда-нибудь был городом донатистов». На возражения Винцентия, что отцы Церкви учили иначе, Августин привел примеры из Священного Писания, где говорится «По-нуди войти» (Лук. XIV, 23), и случай апостола Павла, которого обратила к вере слепота, то есть насилие.
В конце концов Августин пришел к выводу, что светская власть полезна, пока обращает к истине; но она вредна, когда способствует заблуждению. Все это стало теоретическим обоснованием преследования еретиков силой государства, что в дальнейшем сделалось обычной практикой.
После нескольких императоров, придерживавшихся нейтралитета в делах Церкви (Маркиан, Лев I), пришла пора правителей, которые вынуждены были вмешиваться в эти дела, потому что раскол в Церкви угрожал их власти и всему государству. Это был период, когда догматические вопросы пытались решать царскими указами, договорами, компромиссами и неясными формулировками. Слабые императоры лавировали, стараясь угодить всем; сильные, как Юстиниан, принуждали Церковь склониться перед своей волей и насаждали единство веры.
При Юстиниане возникла идея так называемой «симфонии» Церкви и государства. Юстиниан писал, что есть два величайших блага, дарованных людям Господом: священство и империя. «Когда священство бесспорно, а царство пользуется лишь законной властью, между ними будет доброе согласие («симфония» по-гречески)». Свою роль в Церкви Юстиниан понимал очень широко, фактически диктуя свою волю и мирянам, и клирикам.
Юстиниан объявил войну язычникам, все еще остававшимся в государстве. Он отобрал у них все храмы, закрыл старую философскую школу в Афинах (529 год) и открыто поставил язычество вне закона. «Те, которые еще не крещены, да идут с детьми и женами и со всеми домочадцами во святые церкви, — писал он в своем декрете. — Они немедленно должны крестить своих малолетних детей. А взрослые должны заранее поучаться писаниям, согласно с церковными правилами. Если они не будут креститься... то описывать их имение и изгонять их из государства».
Язычники и христиане как бы поменялись местами. Язычество было под запретом, но его сторонников не наказывали, пока кто-нибудь не доносил на виновных. Тогда они могли избежать наказания, став христианами, как когда-то христиане — принеся жертвы Фортуне императора.
Теперь уже язычники заговорили о свободе совести. Они приводили те же аргументы, что раньше христиане. Фемистий, воспитывавший сына Феодосия Великого, Аркадия, писал, что каждый должен верить так, как требует его совесть. Ливаний требовал прекратить разрушение языческих храмов и предоставить язычникам верить так, как они хотят. Но никакого ответа от Церкви на эти выступления не последовало.
Насилие со стороны Церкви было сравнительно умеренным: до пыток и казней не доходило. Правда, среди христиан были и сторонники смертной казни еретиков. Они ссылались на эпизоды из ветхозаветной истории и отвратительное поведение самих еретиков. Феодор Студит, влиятельный игумен Студитского монастыря, решительно возражал, говоря, что насилие противоречит новозаветному духу: «Если вы имеете другое Евангелие, то хорошо; а если то же, что и я, то припомните, что пастыри Церкви должны вразумлять заблуждающихся словом». Тем не менее, когда речь заходила о ересях или язычестве, большинство епископов считали, что государство должно употреблять силу для их искоренения. Константинопольский епископ Македоний, например, не стеснялся использовать армию для борьбы с православными и новацианами. Против церковной общины в Мантинее им было послано войско в 4000 человек; произошло сражение, в котором погибли почти все солдаты.
Историк Сократ Схоластик так описывал действия Македония против новациан: «Многие славившиеся благочестием были схвачены и сечены за то, что не хотели иметь с ним общения. Мужчин, высекши, принуждали силою принимать Тайны: им разводили уста палкою и влагали причастие... Таким же образом производилось сообщение таинств женщинам и детям: их схватывали и принуждали, а если кто отказывался или иначе прекословил, то тотчас следовали побои, потом узы, темницы и другие мучения... У женщин, не хотевших принимать Тайн, сдавливали и оттирали груди ящиком, у других те же члены отнимали железом либо отжигали раскаленными до высочайшей степени ядрами. Такое-то и у язычников неслыханное мучение употребляли люди, называвшие себя христианами!» — заключал автор.
Постоянные притеснения инакомыслящих и еретиков порой приводили к тому, что сегодня могли бы назвать словом «геноцид». В 529 году в Палестине вспыхнуло восстание самарян, древней иудейской секты, не принявшей христианства. Недовольные гонениями, они подняли бунт, захватили несколько городов и устроили христианские погромы. Юстиниан жестоко подавил мятеж, уничтожив почти 100 тысяч самарян. В этом «крестовом походе» против еретиков религиозная и политическая составляющие слились в одно целое, полностью вписавшись в рамки церковно-государственной «симфонии».
Была и еще одна важная проблема, связанная с жесткой позицией императоров в вопросах веры. Политика насильственной христианизации и принуждения привела к тому, что в храмы хлынуло огромное количество людей, практически полностью чуждых христианству. Вскоре Церковь уже не знала, что делать с многочисленными христианами, крестившимися по принуждению. Как можно требовать евангельской жизни и искренней веры от тех, кого загнали в Церковь вопреки их воле? На соборе в Толедо (633 год) было принято решение: они не христиане, поскольку не веруют, но христиане, поскольку крестились и причастились Святых Тайн; значит, их следует оставить в Церкви.
Отцы Церкви понимали, что многие язычники обращались в веру не по убеждению, а из корыстных и житейских соображений. Блаженный Августин сам перечислял их мотивы: один принимал христианство из личной симпатии и дружбы, чтобы доставить удовольствие товарищу; другой — потому, что вел тяжбу и хотел представить ее на суд епископа; третий — чтобы заручиться покровительством каких-нибудь духовных лиц; четвертый — потому, что так ему представлялась возможность составить выгодную партию. Но это не смущало великого богослова: он считал, что благодать Божья в конце концов увлечет людей дальше, чем они сами думали идти. Корысть послужит приманкой, которая приведет их к истине.
Тем временем чем больше христианство продолжало растекаться вширь, тем ниже опускался его нравственный и духовный уровень. «Несознательные» новообращенные несли в Церковь язычество, невежество и суеверие. Просветить все эти огромные массы неофитов сразу было невозможно, поэтому приходилось снисходить к их невысоким христианским качествам и как-то приспосабливать к церковной жизни. Если раньше к крещению готовились очень долго — период оглашения составлял год и сорок дней, — то папа Григорий Великий предложил сократить этот срок, чтобы оглашенные не «соскучились» в долгом ожидании. Василий Великий по тем же соображениям составил краткий вариант древней литургии св. Иакова, опасаясь, что на более продолжительную версию у новых прихожан не хватит ни внимания, ни сил.
О нравственном уровне христиан того времени ярче всего говорит трагичный случай с ученым и философом Гипатией. Его до сих пор вспоминают как одно из самых мрачных пятен в христианской истории. Гипатия была известной женщиной-неоплатоником, преподававшей философию и математику в александрийском Мусейоне. Ее выступления пользовались большим успехом и привлекали огромное число почитателей и учеников. Популярность Гипатии была настолько велика, что письма ей в Александрию присылали с простым адресом: «Философу». Но местные христиане обвинили ее в том, что она дружит с префектом Орестом, который вместо того, чтобы во всем поддерживать христиан, проявлял религиозную терпимость и защищал евреев. Заодно ей приписали занятия черной магией и колдовством. Кончилось все это тем, что толпа во главе с чтецом Петром напала на Гипатию на улице, когда она возвращалась домой после лекций. Толпа сначала раздела ее донага, потом долго таскала по всему городу и в конце концов притащила в церковь, где Петр лично забил ее до смерти. Тело Гипатии разрезали на куски, соскоблили с костей мясо с помощью острых раковин и сожгли на костре.
В языческом Риме религиозные культы не доставляли властям особых хлопот: они были естественной частью империи и не обладали ни самостоятельной силой, ни какой-то особенной идеологией, противоречившей нормам и законам государства. Совсем по-другому обстояло дело с христианством. Церковь представляла собой единую и мощную организацию с собственной иерархией, законами, собственностью, административной и экономической структурой. По сути дела, это был двойник светской власти, сложный и громоздкий организм, который с трудом помещался в государстве, причиняя ему большие неудобства.
Благодаря многочисленным льготам и привилегиям священнослужители как бы выпадали из государственной системы. Они не подчинялись ее законам (клириков мог судить только церковный суд), не служили в армии и чиновничестве, не платили налоги, не приносили пользу отечеству. Это вызывало постоянное недовольство императоров. Когда Константин постановил освободить служителей Церкви от так называемых куриальных обязанностей — государственных и общественных повинностей, ложившихся тяжким бременем на всех граждан империи, — многие пошли в священники и епископы, чтобы «освободиться от курии». Властям это не понравилось, и они стали постепенно «закручивать гайки», стараясь вернуть из Церкви под государственное ярмо как можно больше подданных. Если в клирики пойдут богатые и обеспеченные люди, кто тогда будет платить подати и поддерживать страну? Каждый, кто хотел освободиться от курии, должен был передать в ее пользу все свое имущество, а после этого мог идти хоть в клирики, хоть в монахи. Но государству и этого было недостаточно: оно начало возвращать из Церкви в курию всех младших служителей вроде чтецов или певцов, вплоть до сана диакона. Известен случай, когда шесть человек подкупили эфесского митрополита Антония, чтобы тот рукоположил их в епископы и тем самым избавил от курии. Низложивший их Иоанн Златоуст вернул им заплаченные деньги из имущества Антония, но взамен пообещал лично упросить императора не возвращать их в курию.
Несмотря на все эти разногласия и споры, Церковь не была чем-то чуждым или тем более враждебным государству. Наоборот, чем дальше, тем крепче она врастала в его структуру и тем больше становилась «молочной сестрой» империи, как называли ее апологеты. Церковный организм не просто существовал рядом с государством — он пронизывал его изнутри, проникая во все круги и сферы общества и участвуя во всех его делах.
Церковь воевала. Если еще в IV веке стоял вопрос о том, можно ли христианам служить в армии, то сто лет спустя император Гонорий, наоборот, запретил принимать в гвардию язычников (408 год). Отборные войска государя должны были стать чисто христианскими. Никаких возражений со стороны церковных иерархов это не вызывало: они заботились лишь о том, чтобы в боевых действиях не принимали участия священнослужители.
Церковь торговала, и торговала выгодно: император Констанций освободил ее от налогов на торговлю. Правда, Валентиниан III запретил в 452 году клирикам вести торговлю, но это правило часто обходилось.
Церковь судила: существовал суд епископа, который разбирал не только церковные, но и светские тяжбы и выносил решения, признававшиеся государством. Более того, приговор епископа считался окончательным и не подлежал апелляции.
Церковь поддерживала институт брака — в том же виде, в каком он был принят еще в языческой Римской империи. Поскольку государство не разрешало брачных союзов между рабами, Церкви пришлось отказывать им в венчании. С другой стороны, государство долго отказывалось считать обязательным церковное венчание: только в 893 году император Лев Философ принял закон, что венчаться должны все, вступающие в брак.
Церковь была готова подчиняться власти императора. Особенно сильно это стало заметно при Феодосии Младшем. Он был благочестив, но слаб характером и легко становился жертвой интриг. Феодосий изо всех сил старался предоставить Церкви свободу, но самих епископов такой нейтралитет не устраивал, и они всеми способами склоняли его на свою сторону. Церковные дела стали решать закулисными сделками, взятками и подкупом. В конце концов Феодосий начал устраняться от религиозных вопросов и на очередной собор прислал вместо себя заместителя, не имевшего никакого отношения к Церкви. Но и это решение епископы встретили с восторгом: «Многая лета царю нашему архиерею!»
Императора стали считать не только царем, но и священником, почти апостолом. Император был священной особой, стоявшей выше Церкви. Басилевсы ставили и смещали патриархов, судили их личной властью, писали церковные законы и канонизировали святых. Василий I причислил к лику святых своего рано умершего сына Константина, Лев VI — двух покойных жен, Феофанию и Зою, и даже построил в их честь церкви. Алексей Комнин выдал замуж свою дочь Марию в возрасте шести лет, хотя это противоречило всем церковным и светским правилам. Роман I самолично провозгласил церковную анафему на всех заговорщиков и бунтовщиков.
Обратное действие Церкви на государство было гораздо менее заметным. В нравственном отношении она положительно влияла на общество и смягчала его нравы и обычаи. Например, было запрещено выбрасывать детей, как обычно делали бедняки, не имевшие средств для воспитания потомства: власти стали выделять на это деньги. Еще в начале IV века последовали запреты на клеймение преступников — потому что и они носят на себе образ Божий — и распятие на кресте. Позже отменили гладиаторские бои и разрешили браки между рабами (XI век).
Церковь пользовалась правом убежища. Каждый человек, преследуемый светскими властями, мог укрыться в храме и попросить у нее помощи и защиты. Такой возможностью пользовались даже те, кто принципиально выступал против церковных привилегий. Наместник Адроник, например, не признавал такого права и говорил, что арестует преступника, даже если тот будет обнимать ноги самого Христа. Но через несколько лет ему самому пришлось искать спасения в церкви, и она его милостиво защитила. То же самое случилось с сановником Евтропием, который настоял, чтобы у Церкви было отнято право убежища; однако, когда в Константинополе вспыхнул бунт, он сразу бросился в церковь, и восставшие его не тронули. Охранительные свойства Церкви распространялись не только на храмы, но и на само духовенство. По указу Феодосия, монахи и клирики могли заступаться за осужденных и просить для них помилования. Юстиниан постановил, что даже человек, идущий рядом с клириком, не может быть арестован без разрешения клирика.
Но такие примеры были малочисленны и в общей массе незначительны. После принятия новой веры государство оставалось точно таким же, как и до этого. По-прежнему велись жестокие войны: Церковь смотрела на них как на норму, патриотично переживая за «эллинов» и желая поражения «варварам», даже если эти варвары были христианами. Рабство оставалось рабством, и богословы рассуждали лишь о том, может раб становиться клириком без согласия своего хозяина или нет. Принцип апостола Павла «у Христа нет ни раба, ни свободного» относился в их сознании к области веры, а не прикладной истины, которую следовало воплощать на практике. Патриархи и епископы спокойно смотрели на то, как узники в тюрьмах подвергались пыткам и умирали в страшных муках: это соответствовало духу времени, законам «мира сего», которые воспринимались как единственно возможная реальность.
Церковь не могла изменить мир, в котором жила, и не ставила себе такой задачи. Социальные и политические преобразования не входили в круг ее забот. Ее земная часть была крепко связана с государством и его правителями, страдала теми же болезнями и заимствовала их пороки и ошибки. Каждый житель страны существовал как бы в двух ипостасях: гражданина империи и члена Церкви. В нем тоже имелись две половинки — земная и небесная, Божья и кесарева, — которым приходилось сосуществовать и мириться друг с другом, делая выбор в пользу первого или второго. Эта раздвоенность стала одной из причин, которые привели к зарождению и расцвету нового явления в церковной жизни — монашества.