В Римской империи не знали такого понятия, как «национальная церковь»: не было церкви греческой, итальянской и т. п. Существовали только административно-географические деления внутри страны, которым почти точно соответствовала и церковная структура.
Основной единицей государственного управления являлись провинции. Сначала они делились на сенатские, где царил мир, и императорские, где было неспокойно и могли вестись военные действия. В сенатские провинции назначали проконсулов, которые совмещали гражданскую и военную власть, а в императорские — наместников, обладавших только военной властью. После Диоклетиана эта система усложнилась. В Риме существовала должность префекта претория — главы личной преторианской гвардии императора. Поскольку при Диоклетиане высших правителей стало четыре (два императора с титулом цезаря и два наследника-августа), то и префектов тоже сделали четыре, а сами префекты из военных лиц превратились в гражданских, руководивших четырьмя префектурами, на которые теперь делилась вся империя: Восточную, Иллирийскую, Галльскую и Италийскую. Префектуры, в свою очередь, делились на диоцезы, которыми управляли викарии, а диоцезы — на провинции, которыми ведали пре-цизы.
Восточная Римская империя состояла из двух префектур: Восточной и Иллирийской. В первую входило 5 диоцезов, разделенных на 46 провинций, во вторую — 2 диоцеза и 11 провинций. Западная часть империи включала две оставшиеся префектуры: Италийскую с 3 диоцезами и 20 провинциями и Галльскую, состоявшую из 7 провинций. Всего в империю входило 4 префектуры, 13 диоцезов и 86 провинций.
В Церкви аналогом провинций были епархии (по-гречески «епархия» и есть провинция), которые возглавляли митрополиты. Наделе епархий было намного меньше, чем провинций, потому что епископов в провинции часто было слишком мало и они не могли образовать епархию. Поэтому одна епархия могла включать в себя несколько провинций. Епархии делились на епископии во главе с епископами, подчинявшимися митрополиту.
Митрополиты стояли над другими епископами как старшие и высшие епископы. Но и митрополиты между собой были неравны. Существовали официально утвержденные списки митрополитов, в которых каждый из них занимал определенное положение. Согласно этим спискам митрополитов рассаживали на соборах: чем выше место, тем больше почета и веса. Митрополиты могли повышаться и понижаться, и это сразу чувствовалось по тому, какое место они занимали на соборе. Епископ Фессалоник, например, когда-то сидел на первых местах, но после подчинения фессалоникийской кафедры константинопольской его значение резко упало, и он спустился на шестнадцатое место.
Выше митрополитов стояли экзархи, или архиепископы, под началом которых находилось несколько епархий. В гражданском административном делении им соответствовали экзархи диоцезов, объединявших несколько провинций. Еще выше в Церкви стояли патриархи — они соответствовали префектам преторий. Титул экзарха не прижился, и на практике за митрополитами сразу следовали патриархи. Сначала патриархами называли самых старых и почтенных епископов, потом так стали именовать экзархов, а затем — только самых крупных из них.
Правило 38
38-е правило Пятошестого Трулльского собора гласило: «Отцами нашими положенное сохраняем и мы правило, гласящее тако: аще царскою властию вновь устроен, или впредь устроен будет град: то гражданским и земским распределениям да следует и распределение церковных дел». Это означало, что, если новый император возвышал значение какого-нибудь города или приказывал построить новый, тем самым он вносил изменение и в церковную жизнь: возвышенный город превращался в центр округа церковного, то есть нескольких епархий, а селение, возведенное в ранг города, становилось центром новых епархий.
В истории Церкви большое значение имел вопрос о старшинстве церковных кафедр. Представители крупных церквей часто спорили между собой, выясняя, какая из них выше и кому подобает больше почестей. Поставить Александрийскую церковь ниже Антиохийской значило смертельно ее обидеть. Обе ревниво смотрели на Константинопольскую церковь, быстро набиравшую вес и оттеснявшую другие, более старые и заслуженные. Еще больше претензии Константинополя возмущали Рим, изначально считавший себя высшим и непререкаемым авторитетом.
До возвышения Константинополя империя имела три столицы: Рим, Александрию и Антиохию. Поэтому и в ранге патриархов Иерусалиму, городу Христа, отводилось не первое, а всего лишь почетное четвертое место. Затем в «тройке лидеров» появился Константинополь, хотя не имел на это никаких церковных прав. Константинопольская церковь не могла похвастаться ни древностью, ни тем, что ее основал кто-то из апостолов, как Римская, Антиохийская и Александрийская. Зато Константинополь был столицей империи, в которой жил император и сосредотачивалась государственная власть. После основания Константинополя прошло совсем немного времени, и уже на Втором Вселенском соборе он был объявлен вторым по значению после Рима, отодвинув Александрию на третье место. Правда, сначала константинопольская кафедра получила только привилегию, но не власть. Константинопольский епископ формально зависел от епископа Ираклийского как своего митрополита: ведь Константинополь был всего лишь городом, а не столицей диоцеза. Он не мог даже официально созвать собор без разрешения своего начальника. Но Константинополь и из этого сумел извлечь преимущество: созываемые в нем соборы не имели никакого статуса, значит, они могли иметь какой угодно статус. На константинопольский собор можно было в любой момент пригласить епископов, проживавших в то время в столице, и решить на нем любое дело.
Константинополь возвышался вопреки всем правилам и канонам, силой факта. Халкидонский собор только узаконил то, что уже давно существовало фактически: в его 28-м правиле было сказано, что власти Константинополя подчиняются три диоцеза — фракийский, азийский и понтийский. Митрополит Ираклийский, бывший когда-то начальником константинопольского епископа, стал его подчиненным. Кроме того, собор постановил, что патриархи могут пересматривать вопросы, решенные митрополитами и поместными соборами, причем только к константинопольскому патриарху можно обращаться из любого места Восточной империи, в том числе по делам, касавшимися других патриархов. Это поставило Константинополь выше всех церковных кафедр Востока, в том числе Александрии и Антиохии. Александрийские папы открыто возмущались, считая, что Константинополь должен признавать власть и авторитет их кафедры как более древней и наиболее влиятельной на Востоке, и нередко пытались ставить в столичные патриархи своего епископа.
После захвата Александрии, Антиохии и Иерусалима арабами значение этих кафедр резко упало. Число христиан в захваченных областях тоже сильно уменьшилось, а оставшиеся подвергались притеснениям и гонениям: им запрещалось занимать общественные должности, совершать крестные ходы и похоронные процессии, звонить в колокола и служить литургию. Христианские общины в халифате не имели права ничего продавать и покупать, в том числе и вино, поэтому для совершения евхаристии приходилось толочь сушеный виноград и смешивать его с водой. Христианские храмы разрушались или облагались огромными налогами, епископов сажали в тюрьму, у простых верующих отнимали имущество и даже детей, казнили их по первому доносу. Христиан заставляли одеваться в нелепую и унизительную одежду, вешать на себя пестрые лоскуты и бахрому, носить особый деревянный крест со свинцовой печатью, а на их домах размещали изображения собак, обезьян и самого дьявола. Мусульманские власти нарочно сеяли раздоры между разными ветвями христианства и покровительствовали сектантам, которые были врагами их врага — Византийской империи.
В результате число христиан в Египте сократилось с нескольких миллионов до десятков тысяч, из которых большинство были еретики-яковиты. В православной Александрийской церкви осталось не больше десяти епископов. Местные христиане перестали говорить на греческом и перешли на арабский. Патриархами все чаще становились незначительные, малообразованные люди, не известные сегодня даже по именам. Христианство на Востоке угасало, превращаясь в малочисленную группу жителей мусульманских государств.
Несмотря на это, Церковь продолжала строго держаться учения о пентархии — главенствовании пяти патриархов: римского, константинопольского, александрийского, антиохийского и иерусалимского. Считалось, что власть пяти патриархов божественна, дарована им Господом и их решения обязательны для всех. Бог основал Церковь на пяти патриархах, их правление будет вечным. Пять патриархий так же необходимы для полноценной жизни Церкви, как пять чувств — для полноценной жизни человека.
Значение Римской и Константинопольской церквей выросло благодаря особому положению этих городов в государстве. И тот, и другой были столицами, крупными центрами, где находилась власть и куда стеклось множество людей с разных концов империи. К тому же на Западе Рим был единственным городом, в котором существовала древняя церковь, основанная одним из двенадцати апостолов. Авторитет «первоапостола» Петра делал римского папу неизбежным кандидатом в патриархи сначала всей Италии, а потом и всего Запада.
Несмотря на это, распространение церковной власти Рима проходило не слишком гладко. Ему пришлось преодолевать сопротивление многих авторитетных церквей, которые издавна существовали на Западе и не собирались подчиняться никаким другим епископам, даже римским. Церковь в Медиолане была основана апостолом Варнавой, а епископскую кафедру здесь долгое время занимал знаменитый Амвросий Медиоланский, что придавало ей особое значение и вес. Она чувствовала себя настолько независимой, что во время спора «о трех главах» формально отделилась от Рима и была возвращена в ее лоно только папой Григорием Великим. Аквилейская церковь (Венеция) считалась основанной св. Марком, ее митрополиты называли себя патриархами и лишь в конце VII века признали власть римского папы. Одно время колебался сам статус Рима как главного города империи: во время нашествия вестготов император Гонорий перенес столицу в более защищенную, расположенную в горах Равенну, церковь которой также оставалась самостоятельной до VII века.
Еще трудней проходила «римизация» Галлии, одной из провинций, где христианство появилось раньше всего. Епископом Лиона был известный Ириней, ученик Поликарпа, который, в свою очередь, был учеником апостола Иоанна. Галльская церковь очень дорожила своей самостоятельностью, и даже низложенные ею епископы не обращались за помощью в Рим, хотя в других местах это было обычным делом. Только при Льве Великом Рим при поддержке императора Валентиниана III заставил церковь в Арле восстановить низложенного епископа Келидония: он был осужден за то, что, будучи до возведения в сан государственным судьей, выносил смертные приговоры и женился на чужой невесте.
Но сильней всего сопротивление было в Африке. Первая попытка Рима вмешаться в африканские дела окончилась провалом. Еретики Пелагий и Целестий, потерпев неудачу в Карфагене, обратились за «справедливостью» в Рим. Они так обольстили папу Зосиму, что тот сделал строгий выговор африканским епископам за то, что они преследуют таких замечательных людей, как Пелагий и Целестий, из-за всяких пустяков. В ответ в Карфагене собрали собор и обратились к императору Гонорию с просьбой выпустить эдикт против пелагиан, что тот и сделал. Зосима, оказавшись в глупом положении, поспешил присоединиться к этому эдикту и разослал свою эпистолу с осуждением еретиков.
В 418 году африканский епископ Урбан, ученик и друг Августина, низложил некоего пресвитера Апиария. Тот, вопреки канонам, требовавшим, чтобы обиженные священники искали суда только у местного собора, обратился в Рим. Папа Зосима принял его апелляцию и послал в Карфаген своих легатов, требуя восстановить Апиария, а Урбана низложить и привезти для суда в Рим. Свои притязания на вмешательство Зосима обосновывал на некоторых правилах Сердикского собора, которые он выдавал за никейские. В ответ африканцы созвали собор и разослали людей в Константинополь, Александрию и Антиохию, чтобы проверить свои списки деяний Никейского собора. Когда документы из этих городов были доставлены и никаких правил, на которые ссылался Зосима, там не оказалось, их перевели на латинский язык и молча отправили в Рим, не снабдив даже комментариями. Римскому папе пришлось проглотить этот ответ.
Однако дело на этом не кончилось. Апиарий был прощен и восстановлен Карфагенской церковью, но затем опять низложен — и снова обратился в Рим. Папа — им был уже Целестин I — опять поддержал его просьбу и снова послал в Карфаген своих легатов. На созванном там соборе оказалось, что Апиарий виновен во многих преступлениях и заступничество римлян неуместно. Собор отправил папе Целестину послание, в котором говорилось, что африканская церковь следует никейским правилам и сама может решать свои дела. Папу просили больше не присылать легатов и не навязывать своих решений, поскольку это не предусмотрено церковными канонами и показывает мирское властолюбие Римской церкви.
Африка была настолько сильна и независима, что, если бы не нашествие варваров, Риму, возможно, так бы и не удалось установить свою власть над Карфагеном. Но в 429 году вандалы завоевали Африку и навсегда подорвали могущество местной церкви. Сопротивляться авторитету Рима стало некому. Сто лет спустя папа Лев Великий уже писал Карфагену повелительным тоном, и его первенство здесь никем не оспаривалось.
Совсем другие отношения сложились у Рима с восточной частью империи. Если на Западе власть Рима была естественна и всеми признана, то на Востоке дело выглядело совсем иначе. Здесь было много кафедр, основанных апостолами, и Рим считался только одной из них. Восточная церковь помнила, что само христианство в Рим пришло с Востока и первые папы писали на греческом языке. Все это не мешало римским епископам время от времени заявлять о своем первенстве, но пока у них не было никаких реальных рычагов влияния, дело ограничивалось только словами. Занятый западными делами, папский Рим до поры до времени терпимо относился к самостоятельности восточных церквей, однако жившая в нем идея вселенской власти постоянно поддерживала тлеющий огонек конфликта, который в конце концов превратился в большой костер.
Соборы созывались для решения церковных дел на разных уровнях. Существовали поместные соборы, касавшиеся только одной митрополии, и соборы в масштабе патриархий, например антиохийской или александрийской. В самых важных случаях, требовавших участия всех церквей, созывали вселенские соборы. Они считались высшим церковным органом, решения которого были обязательны для всех и становились нормой и мерилом православия. Именно на вселенских соборах принимались основные христианские догматы, составлявшие фундамент церковного вероучения. Отклонявшийся от них христианин автоматически становился еретиком. Там же формулировались правила, становившиеся образцом для построения церковной жизни, в том числе административной, финансовой и судебной. Считалось, что вселенские соборы осеняет Святой Дух, поэтому его решения не могут быть ложными. «Изволися Духу Святому и нам», — писали отцы в начале соборных постановлений. Однако, хотя каждый собор называл себя святым и истинным, его настоящее значение в Церкви определялось только исторически, задним числом.
Светская власть в лице императоров активно участвовала в созыве и проведении соборов. Императорам были небезразличны их решения, поскольку они прямо отражались на политическом положении государства. Поначалу Церковь возражала против присутствия государя или его представителей на заседаниях соборов. Такие авторитетные епископы, как Осий Кордубский, Афанасий Великий, папа Либерий, требовали освободить соборы от всякого вмешательства государства. Либерий писал: «Пусть соберется церковный собор вдали от дворца, пусть на этом соборе не присутствует император, не является комит (придворный чиновник), не приходит с угрозами наместник провинции».
Но власть императора была еще не худшим врагом соборов. Опасней всего была внутренняя борьба среди разных церковных течений и предстоятелей Церкви. Второй Вселенский собор в Константинополе проходил без всякого давления со стороны государства, но Григорий Богослов, насмотревшись на споры и ссоры присутствовавших на нем епископов, отказался впредь участвовать в каких-либо соборах и на приглашение приехать на один из них с горечью ответил: «Я принял за правило не являться на эти собрания. Много я видел на своем веку соборов, но не помню ни одного, после которого дела пошли бы лучше, чем прежде».
На Четвертом Вселенском соборе послы папы уже сами требовали участия императора в проведении собора, и требовали именно в интересах церковной свободы. Государственная власть в какой-то степени гарантировала участникам соборов независимость от давления со стороны более сильной церковной партии. Без нее иной собор мог превратиться просто в побоище. Иногда императоры только с огорчением наблюдали, как распаленные враждой епископы готовы броситься друг на друга чуть ли не врукопашную. В других случаях они открыто навязывали соборам свою волю и заставляли чашу весов склоняться на свою сторону. Дело осложнялось тем, что никакого инакомыслия и отклонений от принятого большинством решения не предусматривалось. На соборе нельзя было воздержаться и выразить особое мнение. Все решения принимались единогласно, а самые упорные лишались сана, отлучались от Церкви и подвергались ссылке.
В отличие от вселенских соборов, созывавшихся в исключительных случаях, соборы внутри епархий должны были собираться дважды в год. Об этом говорили апостольские правила, решения Никейского, Антиохийского и Халкидонского соборов. Позже император Юстиниан, Трулльский и Седьмой Вселенский соборы требовали проводить соборы хотя бы раз в год, под страхом наказания и контролем со стороны властей. Несмотря на это, епархиальные соборы собирались все реже. Соборность была проявлениям духа демократии, здесь каждый участник мог высказать свое мнение наравне с другими. Церковь же становилась все более централизованной и иерархичной. Соборы были невыгодны ни митрополитам, которые видели в них ущемление своих прав, ни епископам, которые, чувствуя за собой какие-нибудь провинности, предпочитали сидеть в своих епархиях и не выносить проблемы на общее обсуждение. Да и о чем можно было говорить на собо-pax, если вся церковная жизнь строилась на строгой вертикали «начальник — подчиненный» и любые вопросы решались ходатайством в вышестоящие инстанции? Вся власть сосредоточилась в руках патриарха, который осуществлял ее через митрополитов на епископов, а те — на священников и паству. Епископы настолько зависели от митрополита, что не решались подписывать бумаги на соборе, если не были уверены, что до них это уже сделал их митрополит.
Первые три века епископ и весь клир кормились только за счет пожертвований верующих. В самом начале существовали добровольные приношения по воскресеньям: хлеб, вино, масло — и экстренные сборы по отдельным случаям. Дары приносились не Церкви, а беднякам, клирики были только посредниками, распределявшими эти дары среди неимущих и бравшие их часть себе на содержание.
С V века это положение изменилось. В храмах появились ежемесячные сборы, а сами приношения стали обязательными, в виде «начатков» и «десятин». (Эти понятия были взяты из Ветхого Завета: десятина — десятая часть доходов каждого христианина, выделяемая в пользу Церкви; начатки — первые плоды урожая, первый испеченный хлеб и т. п.) Приношения делались уже не для бедных, а для клира и храма. «Постановления апостольские» говорили: «Епископа вы должны любить, принося на благословение ваше плоды ваши и дела рук ваших, и дары ваши — начатки хлеба, вина, елея, яблок, шерсти». Киприан Карфагенский напоминал, чтобы молящиеся не приходили к Богу с пустыми руками, иначе их молитва будет бесплодна: недостаточно просто молиться — надо что-то отдавать. Считалось, что все, что отдается епископу и священнику, тем самым благословляется и умножается. Все приношения разделялись согласно церковной иерархии: епископу доставались четыре части, пресвитеру — три, диакону — две, младшим чинам — по одной. Только незначительные остатки раздавались бедным, но эта часть постепенно становилась все меньше и, наконец, исчезла совсем.
Церковь была разборчива в отношении дарителей и принимала приношения не от всех, а только от достойных, специально выясняя, откуда жертвователи получали доходы и не нажиты ли эти средства нечестным путем. Не принимались пожертвования от лиц с дурной репутацией, замеченных в обмане и воровстве, от кормщиков, купцов и адвокатов, нечистоплотных в своей профессии, от судей, торгующих правосудием, от преступников, убийц, палачей, пьяниц, развратников, ростовщиков. На вопрос — как же тогда будут содержаться вдовицы и бедные? — «Постановления апостольские» давали ответ: «Лучше погибнуть, чем принять что-то от врагов Божьих». В крайнем случае можно было взять от них деньги на покупку дров и угля, чтобы предать «дары нечестивых» огню. Помощь тоже раздавали не всем, а только тем, кто не мог себя прокормить. Церковь предварительно выясняла, почему человек впал в нужду и достоин ли он помощи, а получавшим подаяние запрещала нищенствовать.
Огромные доходы храмам и приходам приносили дары по завещанию. Умирая, благочестивые христиане оставляли имущество Церкви из милосердия, а неблагочестивые — чтобы замолить свои грехи. Иногда имущество завещали напрямую Иисусу Христу, архангелам и мученикам: все это тоже шло в церковную казну. При этом иногда случалось, что родные дети умиравших оставались без наследства. Такая практика возмущала Августина: «Кто хочет оставить свое имущество Церкви, отняв права наследства у своего сына, тот пусть ищет другого епископа, а не Августина, и дай Бог, чтобы он не нашел никого, кто захотел бы принять такое наследство». Но щепетильный Августин был исключением из правил. Епископ Сальвиан Марсельский считал, что все имущество надо оставлять не детям, а Церкви. «Нужно больше всего заботиться о спасении своей души. Что толку, если богач обогатит своих детей, а себя обречет на вечную погибель?» Вера важнее, чем родительская любовь: пусть лучше дети станут бедняками, чем их родители окажутся нищими в Царствии Небесном.
Нередко служители Церкви сами выпрашивали или вымогали у богатых христиан дорогие предметы или охотились за наследством. Злоупотребления были так вопиющи, что император Валентиниан I запретил клирикам и монахам входить в дома вдов и сирот, поскольку именно они чаще всего оставляли свое имущество по завещанию, причем не обязательно Церкви вообще, а какому-нибудь частному ее представителю. По этому закону все завещания в пользу монахов и духовных лиц были признаны недействительными.
Другим важным источником церковных средств служили дары государства, денежные и земельные. Последние были настолько велики, что к VI веку церковные земли занимали десятую часть всей территории империи. В сокровищницах крупных церквей хранились огромные запасы золота. Оправдывалось это тем, что таким образом Церковь могла помогать бедным и творить дела милосердия. Действительно, Церковь тратила на благотворительность большие средства. На ее деньги открывалось множество приютов и больниц, раздавался хлеб, строились мосты, возводились дома и прокладывались каналы. Так называемая «Василиада», построенная в Кесарии Василием Великим, представляла собой целый город, состоявший из больниц, богаделен, сиротских и странноприимных домов.
Но была в этом и другая сторона. Церковь постепенно привыкала к богатству и получала вкус к роскоши. Если в сельских областях еще сохранялись простота и бедность, то в крупном городе быть епископом становилось выгодно в чисто материальном смысле. Порой это приводило к безобразным сценам. Выше уже рассказывалось, как в Риме на выборах папы Дамаса произошло настоящее побоище, было убито 137 человек: их трупы остались лежать в базилике, где происходило голосование. Описавший это событие историк Аммиан Марцеллин замечал, что его не удивляет столь страстное желание занять место епископа: великолепие и роскошь папских выездов, одежд и пиршеств порой превосходят царские. Префект Рима в шутку говорил Дамасу, что с радостью станет христианином, если его сделают римским епископом. Пышность епископской жизни быстро вошла в привычку и стала восприниматься как норма, отклонение от которой считалось странным и даже вызывало осуждение. Григория Богослова, по его собственным словам, порицали за то, что у него не было «ни богатого стола ни соответствующей сану одежды, ни торжественных выходов, ни величавости в обхождении». Покидая кафедру константинопольского патриарха, он жаловался: «Не знал я, что мне должно входить в состязание с консулами, правителями областей, знаменитейшими из военачальников, которые не знают куда расточать свое богатство, что и мне, роскошествуя из достояния бедных, надобно обременять свое чрево, употреблять необходимое на излишества, изрыгать на алтари. Не знал, что и мне надобно ездить на отличных конях, блистательно выситься на колеснице, что и мне должны быть встречи, приемы с подобострастием, что все должны давать мне дорогу и расступаться передо мною, как перед диким зверем, лишь только издали увидят мое шествие». Именно так себя вел его преемник Нектарий, представитель знати, неожиданно ставший патриархом, — при полном одобрении столичных христиан. Когда же его сменил Иоанн Златоуст, аскетический образ жизни патриарха показался вызывающим и ненормальным. Он не устраивал пышных приемов и обедов, поэтому стали подозревать, что он пирует тайком, за закрытыми дверями. «Недостаток великолепия» был одним из официальных пунктов обвинения на соборе, низложившем и изгнавшем Златоуста.
В Церкви с IV века утвердился обычай брать деньги за рукоположение в священный сан. Это была своего рода узаконенная симония, укрепившаяся вопреки всяким правилам и запретам. Халкидонский собор запретил «продавать благодать», однако традиция и повсеместная практика победили, и на платную хиротонию стали смотреть как на что-то обычное и естественное. Григорий Великий писал: «За рукоположение брать запрещено. Но если кто по рукоположении, без принуждения и не по просьбе, в виде благодарности даст известную сумму посвящающим, то принять не возбранено». Разумеется, епископы охотно пользовались этой лазейкой. На епископскую кафедру стали смотреть как на доходное место. Существовали установленные тарифы: с посвящавшихся в богатые епархии брали больше, в бедные — меньше. Юстиниан оформил это в своих новеллах с бухгалтерской точностью: цена хиротонии составляла от 13 до 18 процентов от годового дохода церкви, в которую поставлялся епископ. Поэтому митрополиты были заинтересованы в том, чтобы хиротонисать как можно больше епископов и иметь под своим началом как можно больше епархий. Константинопольскому патриарху, наоборот, было выгодно, чтобы епископы из отдаленных епархий подчинялись напрямую ему, а не своим митрополитам. То же самое относилось и к монастырям. Так возникли автокефальные епископы и ставропигиальные монастыри, подчинявшиеся непосредственно патриарху.
Для того чтобы получить должность, надо было быть небедным человеком. Евсевий Анкирский жаловался, что поставление в митрополиты его разорило: он был избран своим городом, а за посвящение пришлось заплатить огромную сумму патриарху. Впрочем, епископ, заплативший за свое рукоположение, мог компенсировать свои затраты, рукополагая за деньги низших чинов: священников, диаконов, чтецов и т. д. Как между митрополитами шла борьба за пограничные епархии, так и между епископами — за спорные приходы: каждый из них давал доход. В XI веке император Исаак Комнин постановил, чтобы миряне платили содержание епископу в зависимости от количества «дымов», то есть домов, в их селении. Например, с деревни в тридцать «дымов» епископ получал одну золотую и две серебряные монеты, одного барана, по шесть мер вина, пшеничной муки и ячменя и тридцать кур. С десяти «дымов» ему полагалось только пять серебряных монет, ягненок, по две меры ячменя, муки и вина и десять кур. Вступавшие в брак платили епископу особую подать: жених давал золотую монету, а невеста — двенадцать локтей холста.
Таковы были законные, предусмотрены государством средства и доходы Церкви. Но епископы и пресвитеры не всегда и не везде жили только за счет церковных средств. Среди них были ювелиры, судьи, пастухи, садовники, кораблестроители, портные и даже губернаторы. «Нет ни одного мирского дела, которым ни занимались бы священники», — замечал Григорий Великий. Киприан писал, что епископы наживались на торговле и занимались ростовщичеством, давая взаймы деньги из церковной кассы, а из правил Трулльского и Седьмого Вселенского соборов ясно, что священники иногда содержали кабаки и даже публичные дома.