К VI–VII векам здание Церкви приобрело четкие и законченные формы, которые почти не менялись в течение следующих столетий. В качестве «общественной» организации она делилась на две неравных половины — клириков и мирян. Под клиром в общем смысле подразумевались все, кто служил Церкви, от привратников и чтецов до митрополитов и патриархов. Клирики осуществляли церковные обряды и таинства, проводили религиозные службы и руководили духовной жизнью прихожан. Миряне составляли основную массу верующих, которая повиновалась клиру и жила в «миру»: это были рядовые христиане, не имевшие сана и не принявшие монашеских обетов.
В первые два века христианства между клириками и мирянами не было особой разницы. Тертуллиан говорил, что миряне то же самое, что священство: Господь там, где собраны двое или трое во имя Его, не важно, миряне это или клирики. Ориген считал, что каждый мирянин — священник и принципиально ничем не отличается от апостола Петра, если верит так же, как и он. «Грешит против Бога каждый епископ, — писал александрийский богослов, — который исполняет свое служение не как раб с прочими сорабами, то есть верующими, но как господин». Все вопросы в Церкви решались совместно клириками и мирянами, которые участвовали и в соборах, и в выборе епископов. Если у епископа возникали разногласия с «пасомыми», он старался их переубедить и ничего не делал, пока все не приходили к общему мнению. В это время даже Римская церковь считала, что решение важных дел надо передавать на рассмотрение «пресвитерам и всему народу».
Но уже к концу II века положение стало меняться. В «Кли-ментинах», написанных примерно в середине III века, ясно сказано: «Назначение епископа — повелевать, а назначение простых христиан — слушаться, ибо епископ — наместник Христа». Клир, духовенство — это ordo, то есть власть (так в Риме называли сенат), а миряне — всего лишь plebs, подчиненная им масса. Того же мнения держался и Киприан Карфагенский, считая, что «епископу одному предоставлено начальство над Церковью». Еще яснее и наглядней об этом говорилось в «Постановлениях апостольских»: «Пастырь — это после Бога земной бог ваш». По новым представлениям, без епископа христианину ничего нельзя было делать, даже давать милостыню. Поскольку епископ отвечает только перед Богом, недопустимо требовать у него отчета, призывать к ответу и следить, что он делает и как распоряжается церковным имуществом. Не следует также докучать ему своими просьбами: для этого лучше обратиться к его помощнику, диакону. Пастырь — это голова, а миряне — даже не тело, а хвост.
От простой общины, где все верующие были равны между собой, Церковь быстро перешла к строгой иерархии по образцу Ветхого Завета. Духовных лиц в христианстве начали сравнивать с левитами — одним из двенадцати израильских колен, которое посвятило себя служению Богу и за это получало десятину от одиннадцати других колен. «Правила апостольские» предписывали: «Как в Ветхом Завете священники имели содержание от мирян, так и в Новом Завете те, кои живут для Церкви, должны питаться от нее же». Духовенство превратилось в особое сословие, которое не могло участвовать в мирских делах, поскольку его миссия — служить Богу. «Епископ, пресвитер и диакон не должен принимать на себя мирских попечений, иначе да будет извержен из священного сана», — говорилось в тех же «Правилах». «Каждый из клириков или служителей Божьих, — предписывал Киприан, — должен служить только алтарю и жертвам и заниматься только молитвами и молениями».
Статус духовенства вырос так высоко, что вдовам епископов, священников и диаконов запрещалось снова выходить замуж — чтобы после священного супружества не ронять себя браком с простыми смертными. Статус мирянина, наоборот, все больше падал. Мирянину запрещено было даже проповедовать: ему следовало только «отверзать слух» и повиноваться облаченным в священный сан учителям (64-е правило Трулльского собора, VII век). Разрыв между мирянами и духовенством закреплялся тем, что большинство мирян было не христианами, а только оглашенными: в то время христиане старались креститься перед самой смертью, чтобы смыть крещением все грехи и чистым войти в рай. Это обстоятельство еще сильнее отделяло мирян от клириков.
Само духовенство тоже не было однородным. В IV веке церковные служители уже четко разделились на старший и младший клир. Под «старшим» подразумевали так называемые три священные степени: диакон, священник (пресвитер) и епископ. Младшие или низшие клирики выполняли служебные и вспомогательные функции, не получая благодать священства. Они были только «причтены» к духовенству, поэтому их называли причтом. В старший клир посвящали через таинство рукоположения — хиротонию, которая проводилась внутри алтаря епископом и наделяла посвященного духовной властью. Для младших клириков такого таинства не требовалось: епископ просто благословлял их на служение через наложение рук вне алтаря (этот обряд назывался руковозложением, или хиротесией). Из всех степеней клира только священники и епископы имели право осуществлять таинства, и только епископы — посвящать мирян в клириков.
Чем благоприятней становилось положение Церкви, тем больше в ней появлялось новых должностей. При вратах храма ставились привратники-остиарии, чтением псалмов и молитв занимались особые чтецы, о колоколах заботились парамонари. Штат некоторых крупных храмов насчитывал сотни людей: например, число клириков при Великой (Софийской) церкви в Константинополе и трех ближайших, приписных к ней церквях составляло 60 пресвитеров, 100 диаконов, 40 диаконис, 90 иподиаконов, 115 чтецов и 25 певцов: итого 425 лиц, не считая 100 привратников.
Состав младшего клира не был постоянным и мог меняться в зависимости от времени и места. Многие из его чинов и должностей не дожили до наших дней и теперь известны только историкам. К исключениям можно отнести экзорцистов, которых современная массовая культура превратила в профессиональных борцов с демонами. На самом деле их обязанностью было просто чтение молитв над бесноватыми и надзор над оглашенными. Менее знамениты «гробокопатели», называвшиеся также «могильщиками» и «трудниками»: они действительно копали могилы и при этом считались частью клира. При погребении умерших им помогали миряне, не входившие в клир.
Заметную роль в истории сыграли параваланы («банщики»), чья миссия заключалась в уходе за больными. Это была особая группа младших клириков, которые жили в Александрии и составляли общество примерно в 600 человек. Пара-валанам давались такие большие привилегии, что некоторые пытались купить их должность за деньги. Репутация у них была довольно странная: к ним относились как к опасным смутьянам и разбойникам. Жители Александрии просили епископа не покидать город, боясь, что без его надзора параваланы могут совсем распоясаться. Известно, что параваланы буйно вели себя на Разбойничьем соборе, а когда в 416 году толпа растерзала философа Гипатию (Ипатию), они были ее активными участниками.
Диаконисы были нужны для того, чтобы помогать в церковных делах женщинам-христианкам, когда присутствие мужчин было неудобно с точки зрения нравственности. Они готовили женщин к крещению, раздевали их во время самого крещения, становились сиделками во время болезни. По церковным правилам им должно было быть не меньше 40 лет (апостол Павел говорил — не меньше 60). В сан диаконис рукополагали епископы, а старшая из них носила титул пресви-тиды.
Нотарии вели документацию и составляли протоколы во время заседаний и собраний, а также занимались перепиской между епископами. Епископы не писали сами, а диктовали письма нотариям. С должности нотария начинал Афанасий Великий. Хартофилаксы, разновидность нотариев, хранили важные церковные документы и выдавали справки в случае появления трудных вопросов. Эта должность была особенно востребована на соборах, где решались догматические вопросы.
Экономы состояли при епископе и заведовали церковным хозяйством. Так же, как нотарии, они могли иметь сан диакона или пресвитера. Со временем церковные богатства стали так велики, что для их хранения создали особую категорию скевофилаксов: фактически это была должность казначея. Один из них, антиохийский пресвитер Феодор, был убит при Юлиане Отступнике за то, что отказался рассказать о церковных сокровищах. Известно по крайней мере трое скевофилаксов — Флавиан, Македоний II и Тимофей, — которые стали константинопольскими патриархами.
Назначение некоторых младших чинов сегодня не совсем понятно. До сих пор идут споры, что входило в обязанности аколуфов: помогать принимать жертвенные дары, носить свечи и светильники во время службы или просто служить почетным караулом для епископа? Иногда в исторических документах упоминаются еще более редкие и экзотические должности, например эксцепторы, занимавшиеся только тем, что составляли жизнеописания мучеников, или герменевты, которые во время богослужений переводили священные тексты для прихожан, не знавших греческого и латыни.
Диаконы занимали подчиненное место в иерархии старшего клира: они должны были служить помощниками пресвитерам и не имели права совершать таинства (в виде исключения — могли крестить и исповедовать, например, если желающий креститься или кающийся мог умереть, а священника рядом не было). На соборах епископы сидели на возвышениях, пресвитеры садились позади них полукругом на более низких сиденьях, а диаконы стояли впереди всех.
На деле диаконы играли в Церкви огромную роль, часто намного большую, чем священники. Долгое время на каждую церковную область приходилось всего семь диаконов, тогда как священников и епископов могли быть десятки и сотни. Причиной этому служило то, что в Деяниях апостолов было указано точное число епископов, избранных апостолами для служения, — семь. От этой цифры старались по мере возможности не отходить.
Пресвитеры находились в тени епископа, который сам совершал все таинства и часто не только не нуждался в помощи священников, но и не желал ее, поскольку она могла умалить его достоинство. Единственный способ выделиться — проповедничество — во многих церквях для пресвитеров был запрещен.
Наоборот, диаконы были прямыми помощниками епископа и часто самыми близкими к нему людьми. В качестве доверенных лиц они всюду следовали за своим патроном, исполняли его поручения во время богослужений, хранили церковные драгоценности и распределяли церковные доходы. Во время конфликта с Киприаном Карфагенским диакон Феликиссим держал в своих руках всю церковную кассу и угрожал не давать денег тем, кто не встанет на его сторону.
Наконец, сами доходы у диаконов были больше, чем у пресвитеров, что придавало им особый вес. Почетность диаконского звания признавалась всеми и проявлялась подчас в их смелом поведении, выходившем порой за рамки церковных правил. Например, диаконы не имели права сидеть перед священниками, но нередко делали это, чувствуя важность своего положения. Иногда они даже благословляли пресвитеров.
Архидиаконы стояли еще выше. Архидиакон был представителем своего епископа на соборах. Он надзирал над нравственностью подчиненных епископу пресвитеров и давал им характеристики при выставлении их кандидатур на освободившиеся епископские кафедры. Архидиаконы могли своей властью отлучать от Церкви провинившихся диаконов. Некоторые особенно влиятельные архидиаконы даже на епископов смотрели свысока. В Константинополе произошел целый скандал из-за того, что архидиакон Иоанна Златоуста Серапион не поклонился епископу Севириану. Для архидиакона было едва ли не оскорбительным, если его посвящали в сан пресвитера и отправляли куда-нибудь в приход: это рассматривалось как ссылка.
Но по мере увеличения числа верующих и возникновения приходов пресвитеры стали играть все более важную роль. В Древней Церкви, когда христиан было немного, каждая община возглавлялась епископом. Все христиане одного города знали друг друга, ходили на одни собрания и причащались у одного епископа. Если верующих становилось слишком много, они создавали новую общину с новым епископом.
Теперь вместо этого стали появляться приходы, во главе которых стоял священник, а не епископ. Приходов было слишком много, и они были слишком невелики, чтобы ставить в каждый нового епископа. Существовало мнение, что не стоит «размножать епископов», иначе их значение и вес будут падать. Поэтому приходы стали возглавлять пресвитеры, которые раньше были только помощниками епископов. В своих приходах священники становились уже первыми лицами, возвышавшимися над диаконами.
Пресвитеров в приходы не назначали, а выбирали. Выборы в пресвитеры и вообще в священнослужители были сложным, а иногда и опасным делом. Златоуст видел в них борьбу разных партий и личных интересов, не имевших никакого отношения к благу Церкви. По его словам, о небесном здесь препирались так, словно дело шло о десятинах земли или о чем-то подобном. «Говорят: такой-то должен быть избран потому, что он происходит из знатного рода, другой — потому, что владеет великим богатством и не будет иметь нужды содержаться на счет церковных доходов; третий — добровольно перешел к ним от противников наших. И всякий старается, чтобы предпочтен был перед другими или короткий его друг, или близкий родственник, или даже льстец». Людей достойных отвергали под разными предлогами, ставя им в упрек то молодость, то излишнюю снисходительность, то, наоборот, чрезмерную строгость. Зато какого-нибудь негодяя выбирали из страха, что он перекинется на сторону противников или станет мстить. «Прежде я смеялся над мирскими начальниками, — замечал Златоуст, — когда видел, что при раздаянии почестей они ценят не добродетель души, а богатство, преклонность лет, покровительство людей. Но все это показалось мне уж не так странным, когда узнал, что то же неразумие проникло и к нам».
Посвящение в пресвитеры нередко становилось частью политической игры, в которой епископы добивались своих целей, расставляя на нужные места своих людей. Согласия самих посвящаемых при этом иногда не спрашивали; бывало даже, что хиротония проводилась насильно или по принуждению. Известны случаи, когда в священники посвящали, зажимая человеку рот, чтобы он не протестовал вслух: так Епифаний Кипрский посвятил пресвитера для Вифлеемского монастыря.
Епископы обладали огромной властью и авторитетом. Обращаясь к ним, было принято прибавлять: «боголюбезнейший и богосвятейший». И сами они были преисполнены сознанием своего значения. Епископ Леонтий Трипольский однажды не явился на поклон к императрице Евсевии, жене Констанция. Когда она прислала ему отдельное приглашение, он ответил: «Если ты хочешь, чтобы я пришел к тебе, то я могу это сделать только с соблюдением подобающего епископскому сану почтения. Именно, когда я войду, ты сойди со своего высокого престола, почтительно встреть меня и преклони твою голову под мои руки, испрашивая благословения. Потом я сяду, а ты из уважения стой, и потом уже, когда я дам позволение, садись». Императрица обиделась, но император не стал наказывать Леонтия, а, наоборот, похвалил его за прямоту и смелость.
Епископы, как и пресвитеры, выбирались всем народом, то есть не только клиром, но и мирянами. Апостольское правило гласило: «Кто должен управлять всеми, тот должен быть и выбран всеми». Но выборы проводились не прямым голосованием народа. Кандидатуру называл собор епископов, который затем обращался к пастве с вопросом, нет ли у кого-то возражений против названного лица. Если никто не заявлял протест, епископ посвящался в сан. Однако чаще всего звучали и протесты, и возражения.
Здесь повторялась та же история, что с пресвитерами. В первую очередь старались выбрать тех, кто имел связи и умел хорошо говорить, защищая перед властью себя и свою паству. Как писал Григорий Богослов: «Ищут не иереев, а риторов, не жрецов чистых, а сильных предстателей». Злоупотреблений при выборах епископов было даже больше, чем при пресвитерских, поскольку звание епископа значило намного больше. Епископами становились по родственным связям, через подкуп, с помощью мошенничества или военной силы. Иногда выборам помогали счастливый случай или божественное провидение: в Равенне некий Север был избран только потому, что над его головой сел голубь.
Григорий Неокесарийский, приехав однажды на выборы, возмутился, что там обсуждают только богатых кандидатов, обращая больше внимания на их деньги, чем на нравственность. Тогда кто-то под общий смех спросил: «Кого же нам выбрать, может, угольщика Александра?» Григорий, не смутившись, попросил привести этого Александра и, поговорив с ним, убедился, что это умный и достойный человек, на самом деле знатный и богатый, который только из смирения вел жизнь простого угольщика. Он попросил его смыть с себя грязь, переодеться в красивую одежду и снова явиться в церковь. Когда Александр вернулся, народ был так поражен этим чудесным преображением, что единогласно избрал его в епископы.
В 366 году на выборах римского епископа произошло столкновение между сторонниками двух кандидатов — Дамаса и Урсина. На улицах начались драки, префекту Ювентию пришлось бежать из города. Урсинианцы захватили церковь, где проводились выборы; дамасианцы в ответ стали ломать двери, пытались поджечь базилику, потом забрались на крышу, разобрали черепицу и стали бросать ее сверху в противников. На их сторону встали квадригарии — профессиональные наездники, выступавшие на ипподроме. С их помощью сторонники Дамаса ворвались в церковь, и началась битва, в которой погибло больше сотни человек. Правительству пришлось жестоко подавить волнения, казнив многих их участников.
Такие события в Риме повторялись регулярно. В 418 году происходили схватки между кандидатами Евлалием и Бонифацием, в 499-м бились сторонники Симмаха и Лаврентия.
Избранный папой Симмах едва спасся от забросавшего его камнями народа под защитой готской гвардии. В 530 году чуть было не повторилось то же самое, и сражений удалось избежать только благодаря смерти одного из кандидатов.
Но события в Риме меркнут перед тем, что происходило в Константинополе. Здесь почти каждые выборы патриарха приводили к народным волнениям, чрезвычайным мерам и использованию войск. В 342 году во время стычек между сторонниками двух кандидатов — православного Павла и ари-анина Македония — было перебито множество людей, в том числе начальник городской полиции. Победил Македоний, но во время его интронизации погибло больше 3000 человек.
Государственная власть всеми силами вмешивалась в выборы. Императоры сами выбирали и низлагали епископов, особенно константинопольских патриархов. Так, Констанций низложил не устроившего его Павла и поставил вместо него Евсевия Никомедийского. Позже им же с кафедры был смещен Македоний. Феодосий Великий, когда пришло время выбирать нового патриарха, попросил дать ему список кандидатов и избрал самого последнего, Нектария, хотя тот не был даже крещен. Иоанн Златоуст, антиохийский священник, стал константинопольским патриархом вопреки своей воле только потому, что так захотел император, приказавший под конвоем доставить его в столицу: выполнявший приказ префект буквально выкрал его из Антиохии. Так же поступили с Не-сторием, которого пригасили в Константинополь потому, что власть не хотела раздоров между двумя местными претендентами, Проклом и Филиппом.
Одним из самых скандальных оказалось избрание патриарха Флавиты. После смерти константинопольского патриарха Акакия церковные дела оказались настолько запутаны, что избрание нового предстоятеля решили доверить самому Богу. После сорокадневного поста с молитвами император Зенон положил на престол в церкви два свитка: один совершенно чистый и спрятанный в конверт с печатью, а другой с просьбой к Господу — рукой ангела написать в пустом свитке имя Божьего избранника. Через определенное время чистый свиток распечатали и увидели, что там действительно написано имя: Флавита. Новый епископ немедленно взошел на константинопольскую кафедру, но прожил после этого всего три с половиной месяца, скончавшись от какой-то болезни. После смерти Флавиты оказалось, что покойный патриарх задолжал огромную сумму, которую кредиторы стали требовать с его наследников: деньги пошли на то, чтобы подкупить придворного евнуха, который и вписал в свиток его имя. По этому поводу в Константинополе ходил каламбур, что Флавиту избрал не Христос, а «хризос», то есть золото. Евнуха казнили за то, что «присвоил себе права Бога», а его состояние пошло на покрытие долгов Флавиты.
К концу V века избрание и низложение столичного патриарха по желанию императора стали обычной практикой. Василеве просто диктовал свою волю поместному собору епископов, которые утверждали или низлагали указанное им лицо. Например, император Анастасий сначала убрал с константинопольской кафедры Евфимия и назначил Македония, потом устранил Македония и поставил вместо него Тимофея. Могущественные императоры управляли не только константинопольской и антиохийской, но и римской кафедрой. Юстиниан низложил папу Сильвестра, обвинив его в государственной измене, и сделал римским епископом сначала Вигилия, а затем Пелагия.
Иногда посвящение в сан епископа превращалось в форму ссылки для влиятельных политиков. Епископами провинциальных городов становились бывшие императоры Авит, Гликерий и Василиск. Феодосий III закончил жизнь простым священником. Позже свергнутых цезарей стали постригать в монахи, а заодно и оскоплять: по закону изуродованный человек не мог стать императором.
Епископство нередко покупалось за деньги. Подкупали влиятельных придворных лиц и даже императоров. Александрийский епископ Павел, например, открыто предложил Юстиниану огромную сумму в 7 кентинариев (около 230 килограммов золота), чтобы его восстановили на кафедре.
Параллельно с этим свободу выборов стали ограничивать. Избирались только местные кандидаты, а вместо всей паствы стали приглашать ее почетных представителей. В церковных верхах все больше распространялось мнение, что народ — это не тот, кого надо слушать, а тот, кем надо управлять. Римский папа Целестин выразил это мнение в четкой формуле: docendus est populous, non sequendus — «народ нужно учить, а не следовать за ним». Григорий Богослов и Иоанн Златоуст также считали, что для блага Церкви надо отстранить от выборов епископов простой народ. Юстиниан постановил, что клир и почетные граждане только предлагают трех кандидатов, а выбор из них делает митрополит.
Интересная практика выборов была у несториан и египетских монофизитов. Они избирали сначала сто кандидатов, из этих ста — пятьдесят, из пятидесяти — 25, и так до тех пор, пока не оставалось трое. Имена оставшихся писали на трех билетах, а на четвертом ставили имя Иисуса Христа. Билеты клали на престол и совершали литургию, после которой к престолу подходил ребенок и брал один билет. Если там оказывалось имя одного из кандидатов, то его избирали епископом, а если попадался билет с именем Иисуса, то считали, что Господь не одобряет кандидатов, и выборы повторяли снова, уже с другими людьми. Это способ назывался «алтарным», поскольку престол, на который клали билеты, находился в алтаре. Однажды так был избран неграмотный монах Михаил, который после этого выучил на слух всю литургию Василия Великого и стал коптским патриархом.
Чтобы стать служителем Церкви, кандидат должен был соответствовать двум условиям: вести нравственную жизнь и разбираться в богословии хотя бы настолько, чтобы отличать ересь от догмата. Второе часто оказывалось не менее трудным, чем первое. В Церкви почти не существовало специальных училищ или школ, где можно было получить богословское образование. Из тех немногих, что сыграли заметную роль в церковном просвещении, наиболее известным было александрийское огласительное училище, расцветшее при Оригене и пришедшее в упадок через двести лет. Во главе этой школы один за другим стояли такие выдающиеся учителя, как Пантен, Климент Александрийский, Ориген и Дионисий Великий. Преподавание здесь велось основательно и добросовестно, с педагогическим тактом и глубоким пониманием дела. Популярность лекций и многочисленность учеников волновали наставников в последнюю очередь. «Для мудреца довольно и одного слушателя», — говорил Климент.
Особенно талантливым педагогом был Ориген, который встал во главе школы, когда ему исполнилось всего восемнадцать лет. Он посвящал преподаванию все свое время и принимал слушателей не только днем, но и ночью. В его школу съезжалось множество людей, в том числе христианские епископы, языческие философы и еретики. Во время своих бесед — а обучение заключалось именно в свободных беседах, где никто не задавал и не спрашивал уроков, — Ориген всегда пытался понять точку зрения своих собеседников и учеников и задавал им вопросы, стараясь выяснить, что они думают и почему думают именно так. Он входил не только в суть проблемы, но и в суть человека. Вместо того чтобы просто настаивать на своем и излагать свое мнение, Ориген воспроизводил ход мыслей своего оппонента и показывал ему, в каких пунктах тот делает ошибки и почему. Благодаря этому результаты его дискуссий, которые он вел с философами и еретиками, были на редкость плодотворными: противники добровольно признавали свою неправоту и спорящие стороны приходили к миру и согласию. Ориген считался признанным специалистом по богословским спорам, и его приглашали на диспуты в особо трудных случаях, когда на том или ином соборе требовалось победить ересь или прояснить трудные вопросы.
Общее количество церковных школ, существовавших на Востоке в первое тысячелетие христианства, можно пересчитать по пальцам одной руки. Кроме александрийского училища, это школа в Кесарии Палестинской, действовавшая примерно в то же время, антиохийская школа и отделившая от нее эдесская, закрывшаяся в конце V века, и училище в персидском Нисивине (Нисибисе), основанное отколовшимися от церкви несторианами.
На Западе не было и этого. Политический хаос, воцарившийся в Западной империи, не располагал к хорошему образованию. Когда император Константин Погонат решил созвать собор и попросил Рим прислать каких-нибудь ученых и сведущих в писании людей, папа Агафон ответил: «Можно ли у людей, живущих среди варваров и трудами рук своих с большими усилиями добывающих себе хлеб насущный, искать полного знания Писаний?»
За неимением церковных училищ будущие пресвитеры и епископы получали языческое образование в государственных или частных школах, а потом изучали Священное Писание самостоятельно. Василий Великий и Григорий Богослов учились в Афинах, Златоуст и Амфилохий Иконийский — у ритора Ливания (Либания). Церковное воспитание будущие иереи получали и в самом клире, поступая на младшие должности еще в юном возрасте, мальчишками, и постепенно усваивая все нужное от старших. Типичная карьера пресвитера — это чтец, аколунф (или иподиакон), нотарий, диакон, священник. Некоторые епископы, как блаженный Августин, основывали христианские общины по типу апостольских и жили в них вместе с клириками, воспитывая себе смену.
Многие выдающиеся церковные деятели попадали в клир из монашества, например Златоуст или Несторий. Однако тот же Златоуст считал, что из монахов получаются плохие пастыри. Он говорил, что от пастырей требуется гораздо больше, чем от монаха. Епископы и священники должны разбираться в мирской жизни, быть разносторонними, гибкими, уметь находить подход к разным обстоятельствам и разным людям. Монаху легче, он держится вдали от всех и бежит от искушений, а пастырю приходится соблюдать чистоту, живя среди людей и каждый день подвергаясь соблазнам. Монахи, не знающие жизни, в епископстве теряются: и себя губят, и другим не помогают.
Из частных и церковных школ выходили высокообразованные клирики, хорошо знавшие не только Писание, но и языческую культуру. Среди них были адвокаты, крупные чиновники, историки, ученые. Встречались и просто обаятельные щеголи и острословы, вроде епископа Сисиния, славившегося тем, что он мылся два раза в день. Когда его спросили: почему ты моешься два раза? — он ответил: потому что в третий не успеваю.
Но это были скорей исключения, чем правило. На практике уровень образования многих клириков был очень низким. Для епископа считалось достаточным быть просто грамотным. Некоторые священники не умели даже писать, и в документах за них подписывались другие.
Церковь долго колебалась в вопросе о безбрачии для клириков. Целомудрие считалось необходимым качеством для церковных пастырей: на монахов и анахоретов смотрели как на наиболее достойных христиан. Суровый Ориген утверждал: «Совершенному иерею не подобает сношения с женой». Но это мнение разделяли далеко не все. Другие богословы указывали на то, что и сами апостолы были женаты. Климент Александрийский, Тертуллиан и «Правила апостольские» советовали поставлять в епископы, пресвитеры и диаконы однобрачных, то есть женатых один раз. Если же под предлогом благочестия они «изгонят» жену, то должны лишаться сана.
На Никейском соборе (325 год) было внесено предложение сделать целибат, то есть безбрачие, обязательным для всех церковных служителей, и многие его одобрили. Тогда с возражением выступил человек, которого высоко чтили именно как подвижника, — Пафнутий Фиваидский. Он напомнил, что апостол Павел называет брак «честным» (Евр. XIII, 4), значит, нет причин требовать от всех быть безбрачными: это наложит слишком тяжелое бремя и принесет Церкви больше вреда, чем пользы. Собор постановил сохранить существующее статус-кво и оставить за клириками право выбора. Поэтому в первые четыре века в Церкви встречались как женатые, так и безбрачные священники.
Однако полсотни лет спустя на Западе вышло послание римского папы Сирикия (Сириция), которое послужило основанием для установления целибата. Он низложил всех священников и диаконов, которые после принятия сана продолжали жить со своими женами и производить на свет детей. Другой папа, Лев I, писал, что, если принявший сан священника женат, он не должен разводиться, но должен жить со своей женой безбрачно, как с сестрой, чтобы супружество из плотского стало духовным. У таких духовных жен было даже особое название — «епископа».
На Востоке этому правилу не последовали. Многие епископы по-прежнему были женаты и имели семьи. Святитель Григорий Богослов родился, когда его отец был епископом. Синесий Птолемаидский прямо заявил, что не может отказаться от своей жены: «Я не хочу ни разлучаться с ней, ни жить тайком, словно в недозволенной связи. Первое противно благочестию, второе — законам; но я желаю иметь от нее много прекрасных детей». Более того, он отказывался быть епископом, если ему не разрешат заниматься неоплатонической философией. В письме брату он писал, что оставляет за собой право придерживаться своих взглядов на происхождение души, воскресение плоти и вечные муки. Несмотря на такое вольнодумство, его все-таки посвятили в епископы — и притом женатым.
Проблема была в том, что на практике девство всегда уважалось больше брака, и Церкви приходилось с этим считаться. Со временем повсеместно вошло в обычай, чтобы по крайней мере епископы были безбрачными. Юстиниан уже решительно требовал, чтобы избирающийся в епископы никогда не был женат и не имел детей. Трулльский собор (692 год) признал обязательность целибата для епископов, но высказался против безбрачия священников и диаконов. После собора жены всех епископов были вынуждены уйти в монастырь, где они получали от бывших мужей денежную помощь. Однако это правило часто не выполнялось, и жены продолжали жить в епископских домах. Спустя четыреста лет императору Исааку Ангелу пришлось выпускать особый указ о пострижении жен епископов в монашество.
Не менее сложным оказался вопрос о двубрачии диаконов и священников. Второй брак для духовного лица считался не то чтобы недопустимым, но нежелательным. (Под вторым браком подразумевалась не только вторая женитьба, но и женитьба на женщине, ранее уже состоявшей в браке.) Амвросий Медиоланский разъяснял: мы не запрещаем вступать во второй брак, но и не советуем. Златоуст говорил, что, если вдовец вступает в новый брак, это показывает его неверность к умершей жене — а как можно доверять человеку неверному дела Церкви? Феодор Мопсуестский на это возражал, что вдовец не виноват, что у него умерла жена, и если он жил с ней верно и честно и так же будет жить с другой — это не основание, чтобы не допускать его к священству.
В конце концов было решено, что в духовенстве не должно быть лиц, женатых дважды, женившихся на вдовах или на женщинах сомнительной репутации, в том числе актрисах. Запрещалось также вступать в брак после принятия сана: если хочешь жениться, это надо сделать до того, как ты стал священником или диаконом, после уже нельзя. Исключение делалось для тех, кто при вступлении в сан делал оговорку, что не может оставаться безбрачным.
Двоеженство
Жена Валентиниана I Севира, мывшаяся в бане вместе со своей служанкой Юстиной, однажды сказала мужу, что никогда не видела такой женской красоты. Эти слова запали императору в душу, и он решил жениться на Юстине, не порывая, однако, с первой женой. Для этого ему пришлось выпустить постановление, что каждый житель государства может иметь двух жен. Таким образом, на какое-то время в империи было официально признано двоеженство.
Примерно с III века в Церкви появилось необычное явление, сразу ставшее очень популярным: духовный брак с «субинтродуктами». Слово «субинтродукты» — производное от латинского virgae subintroductae — означает «сводные девы», по-гречески «синисакты». На Востоке их обычно называли духовными женами и «возлюбленными сестрами», а на Западе — конкубинами. По сути, речь шла о сожительницах клириков, которые из-за обета безбрачия не могли иметь законных жен, но продолжали находиться в женском обществе.
Начало этой инициативе положили несколько подвижников, которые практиковали странный аскетизм: жили в одном доме с девами, посвятившими себя Христу. Предполагалось, что отшельники разного пола просто объединяют свои усилия, чтобы вместе вести праведную жизнь и служить Господу. Этот пример оказался настолько заразительным, что скоро с девами стали сожительствовать не только аскеты, но и духовные лица: епископы, священники, диаконы. У некоторых диаконов их было по четыре-пять, что не мешало им становиться впоследствии епископами.
Церковь с самого начала отнеслась к этой практике крайне неодобрительно. Иоанн Златоуст прямо называл ее растлением под видом подвижничества. Григорий Богослов, Григорий Нисский и Киприан Карфагенский обличали сожительствовавших с женщинами клириков, советуя им лучше жениться, раз уж они не могут хранить целомудрие. Тем не менее синисактизм широко распространился как на Востоке, так и на Западе. Для оправдания сожительства приводились самые разные причины. Например, дева осталась сиротой, значит, кто-то должен о ней заботиться. Если она богата, мужчина помогает ей распоряжаться имуществом, если бедна — она ведет его хозяйство, готовит, шьет, накрывает на стол, омывает ноги. Мужчины называли другие причины: они помогают слабым женщинам, заботятся о них, а сами получают «духовное утешение».
В сожительстве с субинтродуктами имелись все признаки брака, кроме плотской связи. Фактически это была попытка создать новый христианский брак без секса. Предполагалось, что «супругов» в таком союзе связывают чисто платонические отношения. Что дурного в том, если мужчины и женщины живут под одной крышей, соблюдая целомудрие и не имея дурных мыслей? На самом деле подобные связи создавали большой соблазн при полном отсутствии контроля. Подозрительно было уже то, что в подруги выбирали только молодых и красивых женщин. «Семейные пары» относились друг к другу с большой нежностью, ревновали, привязывались так, что наотрез отказывались расставаться, несмотря ни на какие пересуды и запреты. Когда епископу Леонтию Антиохийскому запретили жить с Евстолией, тот предпочел оскопить себя, но оставить ее в своем доме. Духовные жены и мужья часто жили в одной комнате или приходили друг к другу по ночам («но не для всенощных бдений», замечал Златоуст), вместе нежились в постели, целовались, обнимались. Тем не менее девы возмущались, когда кто-то начинал подозревать их в разврате: они заявляли, что остаются девственницами и готовы подвергнуться осмотру акушерок. Некоторые каждый день вызывали к себе повивальных бабок, чтобы те свидетельствовали их непорочность. Киприан возражал, что такие свидетельства еще ничего не значат: дева может оставаться девственной телом, но не душой и не всякий разврат оставляет телесные следы. Епифаний Кипрский прозрачно намекал, что «духовные мужья» прибегают к онанизму, чтобы их подруги не забеременели. Тем не менее, как писал Тертуллиан, иногда их выдавал доносившийся из дома детский плач.
Жалобы на невысокий нравственный уровень духовных пастырей появились намного раньше, чем Церковь заняла господствующее положении в империи. Уже в III веке Ориген сокрушался, что Церковь «вместо дома молитвы превратилась в разбойничью пещеру из-за жадности и роскоши некоторых христиан», к числу которых относились и «главы народа Божия». После реформ Константина положение изменилось к худшему. Прилив огромного числа верующих и строительство большого числа храмов потребовали массового «призыва» новых клириков. К чему это приводило, ясно видно из книг и выступлений известных проповедников той эпохи. Читая их гневные речи против пороков духовенства, можно подумать, что в высших кругах Церкви собирались отбросы общества. Даже если учесть, что многое говорилось в обличительном или нравоучительном запале, со свойственными в то время риторическими преувеличениями, картина все равно получалась удручающая.
Григорий Богослов, например, писал, что священство — это открытая дверь, куда входит кто попало: пьяницы, бродяги, обманщики, льстецы, ожиревшие чревоугодники. «Лев, ехидна, змея более великодушны и кротки по сравнению с дурными епископами, исполненными гордости и не имеющими и искры любви». Он обвинял их в чванстве и обжорстве, описывая, как после обильной трапезы, «едва переводя дух от пресыщения», они влекут свое «больное чрево» на следующий пир.
Златоуст был такого низкого мнения о духовенстве, что советовал благотворителям не раздавать деньги через клириков: «Это все равно что вливать свою собственность в море». Примеров воровства и мошенничества среди церковных чинов было сколько угодно. Про Антонина Эфесского писали, что он разворовывал мрамор из крещален и украшал ими свою баню, а церковные сосуды переплавлял в серебро и дарил сыну. Епископа Пелузийского обвиняли в том, что тот раздает церковные должности своей родне, присваивает себе имущество Церкви, «предается похоти, гневу, недозволенной любви». Его пресвитеры составляли веселую компанию, проводившую время в пьянстве и непотребных развлечениях, включая мужеложство. Их предводитель Зосима за взятки отпускал тяжкие грехи, а его товарищ спекулировал хлебом, перепродавая его втридорога во время голода. Чтобы скрыть личное обогащение, некоторые епископы прибегали к приему, который хорошо знаком и в наше время: они записывали церковные деньги и имущество на имя своих родственников.
Ничуть не лучше обстояло дело и на Западе. Иероним Стридонский с возмущением писал, что священнослужители одержимы жаждой наживы: «Иные из духовных понемногу подают бедным, чтобы получить больше, и под предлогом благотворительности наживают богатства». Заботу о бедных использовали как наживку, чтобы подцепить кошельки сердобольных матрон. Некоторые клирики втирались в доверие к бездетным старикам и вдовам, чтобы те оставили им наследство. Другие под видом духовников совращали замужних женщин и заводили себе наложниц из служанок. «Пастыри Церкви ищут больше благ земных, а не спасения душ, — сетовал Амвросий Медиоланский. — В настоящее время нет ничего легче, веселее и приятней должностей епископа и пресвитера». Спустя два века Григорий Великий продолжал обрушивать на пастырей град упеков: они не имеют любви и хотят быть господами; простой народ обирают, а перед властью пресмыкаются ради подарков; расхищают чужое добро и живут мирской жизнью.
Многие считали, что главным источником церковных смут являются не богословские разногласия, а страсти и пороки епископов. «Предлогом споров у нас Святая Троица, — негодовал Григорий Богослов, — а истинной причиной — невероятная вражда. На словах только и слышишь от пастырей «о попечении душ», а на деле они больше всего заняты «сборами и поборами» со своих пасомых». Евсевий Кесарийский сокрушался, что среди епископов процветают зависть, ненависть и раздоры: вместо того чтобы быть рабами Христовыми, они соперничают друг с другом, старясь урвать побольше власти и богатства. Иоанн Златоуст, сам ставший жертвой церковных интриг, замечал, что епископ боится своих ближних и сослужащих так же, как тиран боится телохранителей: потому что «никто столько не домогается его власти и никто лучше всех других не знает дел его, как они».
Властолюбие и жадность пастырей усугубляла варварская грубость нравов, проявлявшаяся в самодурстве и рукоприкладстве. Провинившихся или чем-то не угодивших им клириков высшие чины избивали посохом, таскали за бороду, выбивали зубы. Некто Вассиан описывал, как Мемнон Эфесский посвящал его в епископы какого-то «ничтожного селения»: «Я не хотел принимать на себя управление епископством, поэтому Мемнон от 3 до 6-го часа бил меня перед алтарем, так что и св. Евангелия, и алтарь обагрены были кровью». Александрийский папа Феофил, разгневавшись на монаха Аммония, набросился на него с кулаками и едва не задушил собственным омофором — епископской лентой, символизирующей архиерейскую власть.