К IX веку в Византии история Церкви и история государства слились в одно целое. Церковные историки исчезли, потому что события одной истории было невозможно отделить от событий другой. Константинопольские патриархи стали своими, почти домашними людьми в царских семьях, они сопровождали басилевсов в течение всей жизни: крестили их, венчали, отпевали после смерти. Решение церковных дел нередко определялось личными отношениями между патриархами и царями, которые много и часто общались между собой. При храме Святой Софии была даже специальная пристройка, мираторий, где после литургии патриарх отдыхал вместе с императором.
Император официально считался властителем не только империи, но и вообще всей вселенной: неподвластность ему других земель рассматривалось только как временное недоразумение. Государь-автократор (от греческого «самовластный») единолично распоряжался всем, что находилось в государстве, включая его подданных. Он мог отобрать или дать любую землю, любой титул или должность; мог сослать, казнить, заточить в темницу или осыпать золотом; мог судить, объявлять войну, командовать армией, принимать посольства и издавать законы. Единственное, чего он не мог сделать, это отменить церемониалы, которым вынужден был подчиняться так же, как последний раб в его империи. Басилевс не имел права показываться перед подданными просто так: каждое его появление превращалось в пышный и утомительный обряд, собиравший толпы зрителей. Чтобы просто перебраться из дворца в расположенную рядом церковь, он должен был шествовать в составе торжественной процессии, увешанный драгоценностями, облаченный в затканные золотом шелковые ткани и пурпурные сапоги, под хор славословий и курение фимиама, среди народа и сановников, которые опускались на колени и целовали его ноги.
Несмотря на абсолютную власть монарха, далеко не все в стране зависело от императоров. Византия была специфическим государством. Огромная власть в нем принадлежала чиновничеству, которое жило не столько жалованьем, сколько взятками и воровством. Все дела решали связи и подкуп, знакомство в придворных кругах, лесть и политическая ловкость. Это была настолько давняя и хорошо отработанная система, что ее работа уже почти не подчинялась воле императора. Любые попытки что-то изменить подвергались саботажу и глохли в молчаливом сопротивлении чиновников, а особенно активных царей-реформаторов свергали с трона. Басилевсы могли только менять положение отдельных лиц в этой системе: фавориты быстро взлетали по карьерной лестнице, попавшие в опалу так же стремительно скатывались вниз, на их место попадали новые временщики и т. д. Те, кто оказывались наверху, старались поскорее урвать свой кусок от государственной казны, выпрашивая у императора подарки, льготы и подачки. Множество законов, принятых в империи, были только фасадом, за которым шла борьба тайных влияний и интриг.
В экономике, как и в политике, государство присутствовало всюду и диктовало все: что делать, как много и за сколько. В Византии, в отличие от Запада, не было свободы торговли и производства. Все регламентировалось до мельчайших деталей. Контроль осуществлялся через корпорации ремесленников. Это были не свободные союзы, защищавшие интересы ремесленников, а государственные организации, созданные властями для того, чтобы лучше контролировать подданных. Члены корпораций находились под строгим наблюдением своих руководителей, которые следили за тем, чтобы они вовремя платили налоги и были лояльны государству. Кроме того, они были обязаны принимать участие в разных процессиях и церемониях по торжественным случаям. Те, кто не входил в такие союзы, были сильно ущемлены в правах: с них брали увеличенную пошлину, а торговать позволяли только после того, как члены корпораций распродавали свой товар.
В случае неурожая зерна цена на хлеб не менялась, но при той же цене по решению властей уменьшался размер форм, в которых он пекся. Скот продавался только после того, как государственный чиновник брал с него пошлину и ставил клеймо; запрещалось покупать его раньше, чем он пригонялся в город, чтобы никто не мог получить чрезмерную прибыль за счет разницы в цене. Мясо разрешалось продавать только в одном, строго определенном месте и только членам союза макелариев. Конями торговали только вофры, другим это было запрещено. Рыбаки должны были продавать рыбу оптовикам рано утром сразу после улова, и специальный чиновник устанавливал на нее цену в зависимости от количества пойманной рыбы. Прибрежные районы были разделены на участки и внесены в налоговые описи, поэтому рыбу тоже могли ловить только определенные люди с разрешения властей.
Все, что производилось, отправлялось на государственные склады, где пломбировалось или клеймилось и лишь потом поступало в продажу. Ремесленникам запрещалось иметь слишком большие запасы сырья и нанимать больше двух работников, чтобы производство не разрасталось бесконтрольно, а владелец — не слишком богател. Быстро разбогатевшие вызывали подозрение. Все должны были быть чем-то заняты, но жить скромно и всегда чувствовать на себе руку государства. Налог брался со всего: земли, аренды помещений, лодок, мастерских, овощей, каждой овцы или мула, с любой покупки и продажи. Иногда цепочка покупок-продаж искусственно увеличивалась, чтобы государство могло получить максимум прибыли. Например, привозимый в столицу шелк-сырец — который могли закупать только метаксопраты в строго установленном месте и под контролем чиновников — проходил длинную цепочку перепродаж, где на каждом этапе государство брало себе восьмипроцентную пошлину. Из-за этого конечная стоимость продукции взлетала до небес, а чиновники клали в карман огромные суммы.
Особое положение занимал Константинополь, государство в государстве. Здесь контроль над подданными был самым сильным, а уровень жизни — выше, чем в других местах. Константинополь считался центром мировой торговли; здесь сходились торговые пути Востока и Запада, венецианцы встречались с печенегами, русские с индийцами, арабы с афинянами. Город служил «витриной» страны, призванной поражать приезжих великолепием и пышностью и демонстрировать ее мощь и величие. Еще важней было то, что Константинополь являлся ключом к власти: захвативший столицу получал власть во всей империи. Любое серьезное недовольство горожан создавало прямую угрозу для басилевса, которого в случае бунта могли свергнуть и убить, заменив узурпатором, как это не раз бывало.
Через тысячу лет после Рождества Христова в Византии по-прежнему процветало рабство. Рабовладение не считалось противоречащим учению Церкви. У богачки Даниелиды в IX веке рабов было столько, что, когда их освободили и переселили в Италию, из них составилась целая колония. Обычно рабы были пленниками, взятыми на войне, и после особенно успешных войн рабы появлялись даже у крестьян. На площади Тавр в Константинополе, где продавали рабов, ребенок стоил 10 номисм, ремесленник — 40, писец — 50, врач — 60. Впрочем, то же самое происходило в Риме, пока у него были силы вести войны.
Несмотря на внешний лоск, в обычаях и нравах византийцев царила варварская бесчеловечность. В тюрьмах заключенные годами гнили заживо, иногда сидя в полной темноте. Пытки заключенных были так чудовищны, что от них сходили с ума или кончали жизнь самоубийством. Казням предшествовали обряды поругания, обставленные как театральные шествия. Преступнику сбривали все волосы вплоть до ресниц, сажали задом наперед на осла и, обмотав бычьими или овечьими кишками, изображавшими ожерелья и короны, везли по улицам голым или в грубой мешковине. В процессии участвовали мимы и скоморохи, впереди шел кривлявшийся жезлоносец, а горожане выходили на балконы, чтобы полюбоваться забавным зрелищем.
Сами казни были предельно жестоки. Широко применялось членовредительство: отрубались носы, ноги, руки, уши, языки, преступников оскопляли и ослепляли. Тут были свои градации: иногда ослепляли не до конца, а только притупляли зрение, вращая перед глазами добела раскаленное железо. Но чаще всего глаза просто выжигали, вводя в глазницу пылавший огнем железный стержень. Это было так мучительно, что часто приводило к долгой агонии и смерти. Иногда в качестве особой милости несчастному оставляли один глаз.
Смертная казнь тоже была разнообразна: приговоренным отрубали головы, вешали, сажали на кол, распинали на деревьях, колесовали, заживо сжигали в медном быке (на площади Тавра, то есть быка, в Константинополе), отдавали на растерзание львам. Трупы казненных запрещалось хоронить: их отдавали на поругание толпе и сбрасывали во рвы, а головы сажали на колья и ставили на видных местах, как правило, на ипподроме.
Особенно жестоко обращались с заговорщиками. Наказывали не только их, но и их семьи: отбирали имущество, жен заключали в монастыри, мальчиков оскопляли. Подозрительных, вечно боявшихся переворотов басилевсов любые заговоры и бунты приводили в бешенство, и они вымещали свою ярость на преступниках. Валент II однажды лично распилил пилой двух полководцев, хотя они предали даже не его, а его противника, узурпатора Прокопия: императора возмутил сам факт предательства. При Михаиле III заговорщикам выкололи глаза, отрубили правые руки и вывели на площадь, дав каждому глиняное кадило, наполненное зловонной серой, и заставили кадить друг на друга. Позже по инициативе Церкви был введен закон, чтобы осужденного бунтовщика казнили не раньше, чем через тридцать дней после приговора: надеялись, что за это время правитель успеет остыть и, может быть, смягчит кару.
Перевороты случались так часто, что никто не чувствовал себя уверенно на троне. Даже члены семьи и близкие по крови люди — братья, дети, жены — были не поддержкой, а угрозой, тайным врагом, который в любой момент мог устроить заговор, подсыпать яд или ударить мечом. У приходивших к власти императоров вошло в обычай убивать своих родственников, чтобы устранить возможных претендентов на престол. Михаил V оскопил всю свою мужскую родню, от мальчиков до стариков. Из 109 византийских императоров только 34 умерли на троне своей смертью. Из остальных восемь погибли на войне или от несчастных случаев, двенадцать отреклись от престола, столько же скончались в тюрьмах и монастырях, троих уморили голодом, восемнадцать искалечили (ослепили, оскопили, отрубили руки и ноги), а двадцать убили всевозможными способами, от простого удушения до сбрасывания с колонны.
Византия славилась своей ученостью. В Константинополе уже в IX веке появился университет, основанный при императорском дворце всесильным Вардой, дядей Михаила III. Образование в нем было открытым и бесплатным. Чтобы подать пример, Варда сам посещал лекции и награждал лучших учеников. При Константине Порфирородном в университете преподавали высокопоставленные лица, которые доказывали пользу наук собственной карьерой: философию вел протоспафарий Константин, астрономию — императорский секретарь Георгий, геометрию — патрикий Никифор, риторику — митрополит Никеи Александр. Сам император Константин был археологом, нумизматом, филологом (знал скандинавские и славянские языки), историком, этнологом, музыкантом, писателем, поэтом, философом и художником в одном лице.
Но византийская наука, как и византийское государство, выглядела своеобразно: в ней при всем желании нельзя было найти оригинальности. Ромеи отлично разбирались в геометрии, математике, архитектуре, астрономии, но не создавали при этом ничего принципиально нового. Византийские изобретения и новшества можно перечислить по пальцам: архитектор Исидор Милетский сконструировал циркуль, Синезий Киренский создал более совершенный вариант астролябии, «византийский Архимед» Лев Математик придумал обозначать буквы числами. Это почти все. Большие успехи в механике и химии на практике оборачивались созданием омолаживающих кремов или игрушек-автоматов для развлечения царей. Несмотря на свою просвещенность, греки так и не создали трехпольного земледелия, не изобрели твердое стремя или ветряные мельницы: все это впервые появилось в Европе.
Ромеи как будто считали, что все уже сказано, написано и придумано до них, поэтому не надо больше ничего искать, исследовать или изобретать, осталось только усваивать и сортировать старое. В ходу были бесконечные компиляции, хрестоматии, сборники и выжимки — беспорядочное изложение сведений, где научные факты смешивались с нелепыми суевериями. Например, в «Земледельческой энциклопедии», изданной при Константине Порфирородном, вполне серьезно советовали писать на яблоках стихи из Гомера, чтобы предупредить их падение с веток, а тем, кто хочет много пить и не пьянеть, предлагалось носить венок из трилистника. Были очень популярны сокращения классических сочинений, где сюжет какой-нибудь греческой трагедии излагался в нескольких строках или даже одной фразе.
Несмотря на это, Византия во всем мире считалась центром и недосягаемым образцом учености и культуры, о котором грезили жаждущие знаний и куда устремлялись, не жалея денег и сил, жители Франции и Италии, германцы, болгары и даже арабы. Отчим папского посла Лиутпранда говорил, что готов отдать половину своего состояния, лишь бы его пасынок научился греческой науке. Халиф аль-Мамун так ценил византийского ученого Льва Математика, что обещал императору Феофилу огромные деньги и вечный мир с Византией, если он хотя бы на время отпустит Льва в Багдад.