После Фотиева раскола баталии между Римом и Константинополем временно затихли. Конфликт как бы заморозился: Церкви с головой ушли в местные дела и почти не общались между собой. Для римских пап в это время наступила темная и смутная эпоха. Франкская империя, под властью которой процветал Рим, развалилась. Власть захватили местные феодалы, боровшиеся между собой и ставившие на папский престол тех кандидатов, которые были выгодны их партии. Очень часто это были случайные люди невысоких нравственных и умственных достоинств. Они вели распутную жизнь и исчезали так же быстро, как появлялись, становясь жертвой бесчисленных дворцовых переворотов и убийств. За 75 лет на римской кафедре сменилось 24 папы, которых у католических историков принято называть «плохими папами».
Одним из наиболее скандальных событий в этот период стал так называемый «трупный собор». В 897 году, во время гражданских смут в Риме, покойного папу Формоза, чем-то не угодившего светским властям, выкопали из земли, посадили на трон в папском облачении и стали судить как живого. К тому времени труп пролежал в могиле уже девять месяцев и наполовину сгнил. С осужденного мертвеца сорвали церковную одежду, переодели его в светское платье, отрубили ему три пальца, которыми он совершал благословение, закопали в землю, снова выкопали и бросили в Тибр. Даже видавшим виды римлянам это показалось дикостью: устроившего «трупный собор» папу Стефана IV свергли в результате мятежа и задушили в тюрьме. Его преемники также почти все погибли насильственной смертью.
После этого наступил период так называемой «порнократии», где большую роль играли женщины-аристократки. Особенно славились красавицы из семьи консула Феофилакта — его жена Феодора и дочери Марозия и Феодора-младшая. Они ставили на папский престол своих многочисленных любовников и убирали их, когда они им надоедали. Феодора-старшая сделала римским папой Иоанна X, архиепископа и полководца в одном лице; Марозия, несколько раз выходившая замуж (в последний раз — за итальянского короля), долгое время лично правила Римом с титулом патриция и сенатора, потом вступила в интимную связь с папой Сергием III, убила папу Иннокентия X и двух его преемников и, наконец, возвела на престол своего восемнадцатилетнего сына Иоанна XI (от внебрачной связи с папой Сергием). Позже другой сын Марозии, Альберих, захватил власть и посадил в тюрьму ее саму, ее мужа-короля и римского епископа, своего сводного брата. В течение двадцати лет он ставил пап по своему желанию. Последним был его восемнадцатилетний сын Октавиан, ставший Иоанном XII. Октавиан оставил о себе память как об одном из самых развратных пап. Писали, что он превратил Лютеранский дворец в публичный дом, охотился на улицах за добропорядочными римлянками и устраивал оргии, на которых пил за здоровье Венеры и сатаны.
В хаосе и разброде, охвативших папский Рим, возникла легенда, что одно время на римском престоле сидела даже женщина — папесса Иоанна, которая будто бы правила под именем Иоанна VIII, скрывая от всех свой пол. Рассказывали, что у Иоанны, забеременевшей от любовника, во время поездки верхом начались родовые схватки и она, упав с коня на землю, тут же родила.
В Х веке на политическую арену вместо ослабевших франков выступили германские князья. Самый крупный из них, Оттон Великий, сумел объединить под своей властью все земли Восточнофранкского королевства, как тогда называли Германию, и присоединить к ним Лотарингию и север Италии. Честолюбивый, умный, неутомимо деятельный и почти не вылезавший из седла, этот могучий полководец одержал победу в междоусобной войне, где против него восстала почти вся его родня, и разгромил огромные армии чехов, венгров и славян. Красавица Адельхейда, вдова итальянского короля Лота-ря II, отдала ему свою руку и сердце, заодно подарив и корону Италии. В 962 году во главе своей армии Оттон вошел в Рим и был коронован как император «Римской империи» папой Иоанном XII.
Однако до мира и порядка в Римской церкви было далеко. Почти сразу после того, как Оттон покинул Рим, папа Иоанн был свергнут и изгнан. Оттону пришлось вернуться и поставить нового папу Льва VIII, но стоило Оттону уехать, его тоже свергли. На место Льва снова встал Иоанн XII, ставший к этому времени противником Отгона. Позже его сменил Бенедикт V, но Оттон вновь явился в Рим и опять поставил папой Льва VIII, а Бенедикта сослал в Гамбург. Такая же чехарда продолжалась при Оттоне II: германские императоры ставили своих пап, после чего их свергали местные аристократы и ставили своих.
После прихода к власти Оттона III анархия на римской кафедре временно закончилась. Совсем еще юный Оттон, сын византийской принцессы, в совершенстве знавший греческий язык и разбиравшийся в тонкостях философии, был одержим двумя идеями: христианского служения Господу и возрождения Римской империи. Вторгшись в Италию, он разгромил итальянскую аристократию и навязал Риму германских пап. Главу аристократов Кресценция обезглавили, а папу Иоанна XVI изувечили (вырвали глаза, отрезали нос, уши и язык), посадили задом наперед на осла и отправили из Вечного города.
Новым папой стал учитель и друг императора Герберт Орильякский — математик, астроном, механик и философ, принявший в папстве имя Сильвестра II. Герберт поражал современников своими научными познаниям и на многие века прослыл магом и волшебником, создавшим среди прочих чудес говорящую медную голову, которая на все вопросы отвечала «да» или «нет». В лице Сильвестра папская кафедра получила настоящего ученого и изобретателя, заново открывшего многие астрономические приборы и внедрившего в европейскую науку арабскую систему цифр. Папа полностью поддерживал начинания Оттона, который, уединившись во дворце на Авентине, уже возродил римское консульство и сенат и подумывал о возвращении древней республики. Но после трагической смерти Оттона III (в 22 года) эти грандиозные планы рухнули, и к власти снова пришел клан Кресценциев.
В череде следующих безликих пап особо выделялся Иоанн XIX, который, подобно Фотию, был мирянином и прошел все ступеньки церковных должностей за один день (точнее, за восемь часов). Он прославился тем, что за деньги открыто раздавал епископские кафедры. Дело дошло до того, что следующий папа Бенедикт IX, восемнадцатилетний юноша, продал собственную тиару и папский трон некоему Джованни Грациано, который стал папой Григорием VI. Сделку, правда, признали не все, и в Риме появились сразу два папы, к которым вскоре присоединился третий, избранный соперничающей партией: Сильвестр III (1046 год).
Порядок навел германский император Генрих III, который явился в Рим и низложил всех трех пап, поставив вместо них четвертого — Климента II. Через год Климент умер от горячки, сменивший его Дамас II был отравлен, и папой стал родственник императора, выходец из Эльзаса Лев IX. Его главным помощником и правой рукой был кардинал Гумберт де Сильвио-Кандида, сыгравший ключевую роль в будущем расколе Церкви.
В VIII–XI веках Византийская империя, несмотря на явные признаки упадка, все еще была культурным и просвещенным государством. Константинополь представлял собой огромный город с миллионным населением (в Париже в то время жило всего 30 тысяч), с театрами, университетами, фонтанами на просторных площадях, грандиозными храмами и роскошными дворцами, где все, вплоть до мозаичных полов и кухонной посуды, представляло собой произведение искусства. В Византии еще жили тысячелетние традиции, связанные с древнегреческой культурой, образованные люди прекрасно знали классическую литературу, и какой-нибудь тонкий комплимент, сделанный императрице Зое придворным льстецом, цитировавшим Гомера, сразу понимался всеми присутствующими. В этом цветущем государстве и христианство носило более или менее мягкий, цивилизованный оттенок.
В сравнении с Византией Западная Европа была территорией варваров. Германцы не наследовали римскую культуру: они ее уничтожили, сохранив только почтительные воспоминания о величии Рима и исковерканную латынь, которая стала языком Церкви. Князья и даже короли Запада недалеко ушли от вождей варварских племен и часто вели себя не лучше бандитов и разбойников, грабивших на большой дороге. Поэтому и латинское христианство было проще и грубее, менее окультурено, больше проникнуто суевериями и пережитками язычества.
Конечно, суеверий было много и в Византии, особенно на окраинах империи. Константинопольские военачальники приносили языческие жертвы «духам злобы», чтобы умилостивить их перед битвой, а кладоискатели перед тем, как выйти на поиск сокровищ, ели собачье мясо: по поверью, земля после этого легче отдавала клады. В византийских энциклопедиях того времени полно нелепых представлений и магических рецептов в простонародном духе; например, утверждалось, что мозг лягушки предотвращает беременность, а заячья кровь, наоборот, способствует зачатию. Известен случай, когда при обороне Пергама в 717 году была заживо вскрыта беременная женщина: народ решил, что ее кровь даст неуязвимость защитникам города.
В ходу были бесконечные гадания и предсказания судьбы. Гадали по апокрифам (например, «Видениям Даниила») и другим таинственным и полузапрещенным книгам. Гадали по звуку медных тазов, старались услышать в лесах и горах пророческие голоса. Говорили, что и в самом Константинополе будто бы есть колонны и статуи, на которых начертан день разрушения города и список всех будущих императоров: проявив терпение и внимание, можно все это найти и прочитать. Прорицания делали пленные арабы, гадавшие по руке, случайные монахи, которым на улице давали милостыню, профессиональные толкователи снов на рынке. Почти всем этим предсказаниям верили, так же как всевозможным легендам и небылицам, которыми полны тогдашние хроники. Например, неожиданное возвращение Фотия на патриаршую кафедру объясняли действием волшебного зелья, которое тот будто бы по предложению одного монаха разбрызгал по спальне императора, чем и вызвал к себе его внезапную любовь.
Но если в Византии суеверия были скорее отклонением и исключением, то в Европе — повсеместным правилом. Здесь даже саму Библию использовали как оракул, гадая по ее страницам. В государственной и церковной практике сохранялись языческие испытания огнем, водой или мечом, когда обвиняемый доказывал свою правоту тем, что не сгорал, не тонул или побеждал в поединке своего противника: их просто окрасили в христианский оттенок и стали называть «судом Божьим».
Жители Запада были еще более дремучими, невежественными и доверчивыми, чем византийцы. В «Целителе» епископа Бурхарда описано множество причудливых суеверий, за которые в то время полагались церковные покаяния. Например, кто-то пытался вылечить ребенка, положив его на крышу или печную трубу (десять дней на хлебе и воде). Другой разбрасывал на поле самодельные «кисточки со значками», что-то вроде детских игрушек, «чтобы фавны и волосатые гномы развлекались ими и принесли ему в награду добро, украденное у соседей» (тоже десять дней). Третий мазал мертвецу руки мазью, стараясь его оживить, — двадцать дней поста. В трупы новорожденных младенцев вколачивали колья, чтобы они не могли вернуться и навредить живым (два года поста).
В Европе в это время вовсю расцветали магия и демонология, почти отсутствовавшие у византийцев. Крестьяне пытались вызвать дождь, заставляя голую девственницу погружаться в реку и кропить землю мокрой беленой. Верили, что женщина может наслать на мужа болезнь, если обмажется медом и покатается по хлебным зернам, из которых потом намелет муку и испечет для него хлеб. Верили и в то, что с помощью демонов можно летать по воздуху. «Некоторые одержимые дьяволом женщины считают себя принужденными ездить верхом на животных, — писал Бурхард, — и присоединяться к воинству демонов».
Особенностью Римской церкви были отлучения, накладывавшиеся не только на отдельных грешников, но на целые города, провинции и даже страны. Они назывались интердиктами и были сродни проклятию, превращавшему осужденного в изгоя, с которым не могли общаться даже родственники. В областях и государствах, попавших под интердикт, не проводились никакие службы, кроме покаянных, покойники оставались без отпевания, а новобрачные — без венчания.
Со временем у Латинской церкви появлялось все больше правил и обычаев, которые отделяли ее от Восточной. Например, западные христиане ели удавленину, хотя это было запрещено еще апостольским собором в Иерусалиме. Европейские клирики повсеместно брили бороды, что ромеи считали признаком женоподобности, и иначе, чем греки, делали тонзуры, подстригая их снизу, чтобы было похоже на венец. Прихожане Римской церкви, вопреки требованиям византийцев, постились по субботам и совершали евхаристию в Великий пост.
Еще больше разногласий появлялось в богослужении. В отличие от греков, латиняне — или, как их тогда называли, «франки» — не употребляли в причастии квасной хлеб, а только пресный и не добавляли в евхаристическую чашу теплую воду («теплоту», по-гречески «зеон»), как это было принято у восточных. Во время евхаристического канона латинские священники не призывали Святого Духа, хотя в византийской литургии эта часть молитв, называвшаяся «эпиклеза», играла важную роль. Таинство миропомазания у латинян могли осуществлять только епископы. Случалось так, что священник крестил нового христианина, но получить миропомазание тот не мог, потому что рядом не было епископа. Поэтому два этих таинства у франков разошлись во времени: те, кого крестили во младенчестве, позже, в возрасте от 7 до 14 лет должны были подтвердить свое присутствие в Церкви, получив миропомазание; отсюда возник обряд конфирмации, то есть «подтверждения».
В западном богослужении среди прочих новшеств появилась органная музыка. Орган в литургическую практику ввел папа Виталий (VII век); при этом самые лучшие инструменты делались в Византии. Один из таких дорогих органов Константин Копроним подарил франкскому королю Пипину, отцу Карла Великого. Примерно в то же время на Западе возникла практика «тайных», или частных, месс, когда две мессы служились одновременно в одном храме: одна вслух, а другая тайно, шепотом, чтобы не мешать первой. Это делалось вынужденно, из-за большого количество верующих.
Важной особенностью Римской церкви было безбрачие как священников, так и епископов. В Византийской церкви обет безбрачия соблюдали только монахи и епископы, а священник, наоборот, не мог быть холостым (и поэтому никогда не мог стать епископом). Развод среди мирян в Латинской церкви не допускался ни по каким причинам, но вступать в брак вдовцам и вдовицам разрешалось сколько угодно раз.
Наконец, на Западе клирики часто принимали участие в войнах с оружием в руках, что на Востоке было строго запрещено, под страхом отлучения. Вид воинственных епископов и священников, восседавших на конях в полном боевом вооружении во время Первого крестового похода, повергал византийцев в шок.
Монашество на Западе в это время тоже было не на высоте. Его обвиняли в тех же грехах, что и восточных монахов: стремлении к накоплению богатств, упадке нравственности и дисциплины. Однако как раз в начале X века европейское монашество получило новое развитие благодаря аквитанскому герцогу Гильому, который в 910 году основал в Клюни новый монастырь. Настоятелем он сделал бургундского аббата Бернона, ревностного последователя Бенедикта Нурсийского. Службы в клюнийском монастыре велись почти круглосуточно и не оставляли монахам времени ни на что другое, включая физический труд: они только молились.
Строгость жизни клюнийцев, их безупречная нравственная чистота и благочестие быстро завоевали им огромный авторитет. Во время сильного голода в 1028–1030 годах на юге Франции клюнийские монастыри открыли свои склады с хлебом и спасли множество людей. В то же время они призывали к покаянию, боролись за улучшение нравов и образованности духовенства, введение единой литургической практики. Они восстали против симонии — продажи церковных должностей за деньги, — что в то время было повседневной практикой, и так называемой инвеституры, когда феодалы или короли раздавали земли и светские должности представителям Церкви, требуя от них взамен вассальной зависимости. Особой популярностью пользовался клюнийский аббат Одон, прозванный «могильщиком» за постоянно опущенные к земле глаза. Его грозные проповеди, обличавшие порок и блудо-действо мира, потрясали прихожан.
Начинание Бернона имело такой успех, что по всей Европе стали появляться «клюнийские» монастыри: не самостоятельные, а как бы филиалы главного, имевшие единый устав и одного общего настоятеля. К ним подключались и старые монастыри, переходившие на клюнийский устав. Все вместе это составило конгрегацию (союз), в который в середине XI века входило 65 обителей по всей Европе. Кроме Клюнийской, позже возникло множество других конгрегаций, которые стали называть орденами: валломброзанцы, цистерианцы, кар-тузианцы и т. д.
На Западе в это время появлялось немало отшельников, подражавших восточным подвижникам и пустынникам. Таким был Ромуальд из Равенны, знатный рыцарь из герцогского рода, подвизавшийся в Апеннинских горах и основавший Камальдольский монастырь, который отличался особой строгостью устава. Здесь обитали затворники, навсегда замуровавшиеся в своих кельях, и флагелланты, занимавшиеся самобичеванием. Ромуальд, резкий и неуживчивый человек с бледным, болотного цвета лицом, имел много сторонников и последователей, расселившихся по всей Италии. Они создали движение иеремитов, которые проводили время в покое, безмолвии и посте, скрупулезно соблюдая монашеские правила. Задачей иеремита было сидеть в келье и «удерживать язык и живот», то есть молчать и как можно меньше есть. В каждой келье стояли весы, где иноки взвешивали еду и разделяли ее на порции, чтобы съедать в строго отведенное для этого время. Но часто и делить было нечего: пищу составляли только хлеб, вода и соль, «а если что-нибудь к ним прибавляют, — замечал современник, — в пустыне не считается это постом».
Иеремиты не трудились — для этого были специальные жившие при монастыре работники, как бы монахи второго ранга или служебные иноки, «рабочие пчелы». Пока они работали, иеремиты предавались умерщвлению плоти и молитвам, по восемь раз за день исполняя от начала до конца все псалмы (всего их 150), распростершись на полу с раскинутыми в виде креста руками или истязая свое тело плетью, — эта процедура называлась «дисциплиной». В качестве плети использовались розги, кнуты из веревок или цепи. Существовала особая монастырская математика, сопоставлявшая церковное покаяние с количеством ударов плетью: один год покаяния был равен трем тысячам плетей, а за время чтения десяти псалмов можно было нанести себе тысячу ударов. Таким образом, чтение десяти полных Псалтырей с «дисциплиной» обеспечивало покаяние на сто лет.
Идея «Божьего мира» родилась на соборе в Тулузе в 1021 году и позже была утверждена Клермонским собором. Под таким лозунгом Церковь выступила против бесконтрольного насилия власть имущих, чтобы смягчить слишком жестокие нравы в варварской Европе. За нападения на беззащитных клириков, паломников, бедняков, женщин и торговцев святотатцам грозило отлучение от Церкви. Позже Западной церковью было введено так называемое «Божье перемирие» — что-то вроде военного поста, согласно которому христианин мог воевать только с утра понедельника до вечера среды, а во все остальное время воздерживаться от насильственных действий. Епископ Прованса предписывал, «чтобы с начала вечерни в четверг и до восхода солнца в понедельник утром среди всех христиан, друзей и врагов воцарялись твердый мир и перемирие». К этим дням добавлялись Рождественский и Великий пост, Рождество, Пасха, промежуток времени между Вознесением и Пятидесятницей, три праздника Девы Марии и дни нескольких святых. Получалось, что воевать запрещалось примерно 240 дней в году.
Для выполнения постановлений Церкви были учреждены специальные лиги мира со своими судом, казной и «армией мира», состоявшей из добровольцев-прихожан. Эмон, архиепископ Буржа, требовал, чтобы каждый христианин с пятнадцати лет объявил себя врагом нарушителей мира и готов был бороться с ними с оружием в руках. Епископ Гифред Нарбоннский писал: «Пусть ни один христианин не убивает другого христианина; ибо тот, кто убивает христианина, проливает кровь Христову... Если человека несправедливо убьют, чего мы не желаем, за это надо будет заплатить штраф в соответствии с законом». Получалось, что за ослушание предписывалось не отлучение от Церкви, а всего лишь штраф по светскому закону, и только за «несправедливое» убийство. Кто же должен был решать, какое убийство справедливо? Конечно, те же светские власти.
Церковь сознавала, что искоренить войны и убийства невозможно, и старалась хотя бы ограничить их с помощью «Божьего перемирия». Но реально следовать ему было невозможно, и на деле никто этого не делал. Времена в Европе были поистине темными: голод и войны доводили людей до потери человеческого облика. В 910 году во Франции и Германии были отмечены случаи людоедства из-за сильного голода. Взрослые сыновья пожирали своих матерей, матери — малолетних детей. Появились целые банды, которые убивали на дорогах путешественников, разрубали их на части и поедали. Бродяги ловили детей на приманку в виде куска хлеба, а хозяева гостиниц съедали ночью своих постояльцев.
Как будто естественного голода было еще недостаточно, к нему добавлялись добровольные посты. Постные дни занимали две трети года: от 180 до 196 дней. Из них 140–150 дней запрещалось есть не только мясо, но и рыбу. К соблюдению постов относились очень строго. Шестьдесят девятое апостольское правило гласило: если клирик не соблюдает Великий пост и постные дни (среда и пятница) — извергается из сана, если мирянин — отлучается от причастия. В Великий пост запрещалось есть мясо даже «при последнем издыхании». В некоторых епархиях существовало правило, что евшим мясо в Великий пост выбивали зубы. Говорили: кто нарушает пост в среду, будет осужден вместе с Пилатом, а кто в пятницу — вместе с распявшими Христа.
Посты были не только добровольными, но и принудительными: они служили средством наказания и покаяния. За многие тяжкие преступления полагался сорокадневный пост на хлебе и воде. Он мог быть однократным или повторяться ежегодно в течение нескольких лет. Нередко покаянный пост в том или ином виде растягивался на долгие годы и даже на всю жизнь. Например, по распоряжению папы Николая I франк Вимар, убивший трех своих сыновей, доложен был до самой смерти не есть мяса, семь лет не пить вина, а еще пять — пить только три раза в неделю.
Еще одним способом очистить душу и замолить свои грехи были паломничества. Маршруты паломников в IX–XII веках покрывали практически всю Европу и Ближний Восток от Ирландии до Палестины. Почти в каждой стране находилась какая-нибудь важная реликвия: в Риме были погребены Петр и Павел, в Венеции хранились мощи апостола Марка, в испанском Сантьяго-де-Компостела — апостола Иакова, в немецком Кельне — трех волхвов. Пилигримы могли посетить гробницу апостола Иоанна в греческом Эфесе или святого Мартина во французском Туре, поклониться надгробию архиепископа Фомы Беккета в английском Кентербери или могиле Олафа Святого в Норвегии. Многие предпочитали отправляться на юг, в Египет, к священной горе Синай.
Паломничеству предшествовала долгая подготовка, тем более что одного желания тут было недостаточно: сначала требовалось получить одобрение своего епископа, который тщательно проверял, из каких побуждений его подопечный пускается в путь и не кроется ли в его мотивах праздное легкомыслие или мирское любопытство. Выдержав экзамен, небогатый пилигрим искал группу, к которой мог присоединиться: путешествовать одному было слишком опасно, — и отправлялся в путь пешком, верхом или на корабле. Знатных вельмож сопровождали прислуга, охрана и множество попутчиков, так что их поездка порой превращалась в многотысячную процессию. Поскольку путь предстоял долгий, перед отъездом запасались деньгами и хорошо хранящимися продуктами: соленой рыбой, сухими фруктами, вином. Один опытный путешественник рекомендовал паломнику взять с собой большой сундук: «он будет служить тебе сиденьем в течение дня, постелью — в продолжение ночи, складом для твоей провизии, гробом — чтобы тебя не бросили в море, если, что весьма вероятно, тебе придется умереть в дороге».
Паломничество действительно было нелегким и опасным предприятием, из которого многие уже не возвращались. Самым трудным считалось путешествие на Ближний Восток и в Иерусалим, где паломников на каждом шагу подстерегала смертельная опасность. Зевульф, пилигрим XII века, так описывал последнюю часть пути: «Из Иоппии мы поднимались в город Иерусалим в течение двух дней по гористой, очень крутой и опасной дороге; ибо сарацины, которые постоянно устраивают засады христианам, прячутся в горных ущельях и в скалистых пещерах, бодрствуя днем и ночью, постоянно сторожа, нельзя ли напасть на кого-нибудь, у кого нет спутников. Бесчисленное количество человеческих тел, совершенно растерзанных дикими зверями, лежат на дороге и возле дороги». Зевульф откровенно объяснил, почему тела христиан лежали без погребения: «Там совсем нет земли, а раскопать скалу нелегко; но даже если бы там была земля, кто был бы так глуп, что покинул бы своих спутников и стал один рыть могилу товарищу, если бы кто сделал это, то приготовил бы могилу скорее себе, чем товарищу».
Но, даже добравшись до самых ворот Иерусалима, многие пилигримы не могли войти в город: за вход следовало заплатить пошлину, а у обнищавших странников часто не было ни гроша. Они целыми днями толпились перед воротами, надеясь, что какой-нибудь благочестивый богач заплатит за них. Бывало, что паломникам везло: однажды в Иерусалим прибыл Роланд Нормандский, отец Вильгельма Завоевателя, совершавший покаянное паломничество за убийство брата, и оплатил вход для всех, кто не мог попасть в Святой город. Но некоторые не получали никакой помощи и порой умирали здесь же, у ворот, так и не увидев долгожданную святыню.
Однако и те, кому посчастливилось попасть в город, не могли рассчитывать на безопасность. По свидетельству архиепископа Вильгельма Тирского, церкви в Иерусалиме «подвергались ежедневно жестоким нападениям. Во время богослужения неверные, наводя ужас на христиан своими криками и бешенством, вбегали неожиданно в храм, садились на алтари, опрокидывали чаши, топтали ногами сосуды, посвященные служению Господу, ломали мрамор и наносили духовенству оскорбления и побои. С самим владыкой патриархом обращались как с лицом презренным и ничтожным, хватая его за бороду и волосы, свергали с престола и бросали на землю».
Из паломничества было принято привозить всякие памятные вещицы и сувениры: это были своего рода доказательства совершенного подвига. Они имели важное значение, поскольку в родных местах в пилигримах видели героев и устраивали им торжественные встречи со специальным богослужением. Григорий Турский описывал, как вокруг могилы святого Ницетия толпы пилигримов собирались «словно рой пчел», чтобы набрать сувениров: «одни хватали кусочки воска, другие немножко пыли, некоторые вытягивали несколько нитей из покрывала на могиле». Из Палестины везли пальмовые ветки, из Сантьяго и Мон-Сен-Мишеля — морские раковины, из Кентербери — «воду св. Фомы», превратившуюся в кровь. Каждый, кто побывал у Гроба Господня, считал нужным привезти с собой его камешек (рассказывали, что один граф даже откусил его зубами во время поцелуя), поэтому со временем каменное ложе, на котором лежало тело Иисуса, все больше разрушалось, и его пришлось закрыть мраморной плитой.
Светские и церковные власти старались по возможности облегчить странникам нелегкий путь. Паломникам выдавались от королей и епископов охранные грамоты с приложенной печатью, для них строились харчевни и приемные дома, о них заботились монашеские ордена, защищавшие пилигримов от нападений разбойников и лечившие тех, кто заболел в пути: госпитальеры, тамплиеры, орден св. Иакова. Существовали путеводители, где указывались расстояния между городами и описывалось, как лучше добраться из одного места в другое, какие опасности могут встретиться в пути и т. д. В гостиницах и постоялых дворах с пилигримов часто не брали деньги, прося вместо этого помолиться за хозяина в святом месте. Чтобы помочь паломникам, монахи строили для них прибежища в самых глухих и труднодоступных местах, где не было никакого жилья: здесь они всегда могли найти пищу и кров. Горный перевал Сен-Бернар в Альпах получил название благодаря странноприимному дому, основанному в X веке святым Бернаром: жившие здесь монахи по ночам зажигали свет и били в колокола, чтобы шедший через перевал странники не сбились в пути, а во время непогоды и снежных бурь сами отправлялись в горы и искали заблудившихся христиан.
Так же, как и посты, паломничества часто использовали для принудительного покаяния: они стали видом наказания за тяжкие грехи вроде убийства или содомии. Герцог Фульк Анжуйский, например, трижды ездил в Палестину, чтобы замолить убийство своей жены и другие преступления. Позже у паломников появилась специальная одежда: серый плащ, клюка, сума, калиги (сандалии) и шляпа с широкими полями. Некоторые путешествовали к святыням босиком, другие, чтобы удлинить путь, после каждых трех шагов делали шаг назад.