Римская церковь всегда считалась одной из самых авторитетных. Древность происхождения, основание двумя величайшими апостолами, Петром и Павлом, положение в «центре мира» и почти неизменная приверженность православию делали ее безусловным столпом веры, на который с уважением смотрел весь христианский мир. Восточная церковь признавала Римский престол как «первый среди равных» и охотно апеллировала к нему в религиозных спорах, если точка зрения пап совпадала с ее собственной. Вопросы начинали возникать только в тех случаях, когда римские епископы притязали на абсолютное господство и требовали себе исключительные права.
После возвышения Константинополя и нашествия варваров центр политической силы переместился из Рима на восток империи, к византийским басилевсам. И как раз в это время в Риме начала активно развиваться теория об особом положении римской кафедры и ее изначальном превосходстве над всеми остальными. В начале V века папа Иннокентий I написал антиохийскому епископу Александру, что Римская церковь имеет особое преимущество, потому что ее епископы — преемники апостола Петра. Апостольское преемство от Петра ставило римских епископов выше остальных, потому что и сам Петр, по учению Римской церкви, был выше других апостолов. В Риме его называли princeps apostolorum, то есть «первый среди апостолов».
Мнение о первенстве Петра было основано прежде всего на словах Иисуса: «Ты — Петр, и на сем камне создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16, 13–19). Место это толковалось богословами по-разному, и не всегда в пользу папства. Ориген писал, что никакого главенства среди апостолов не было и быть не могло: под камнем (Петром) подразумевается каждый, кто исповедует Христа. Камень — духовная вера, и на ней создается Церковь. «Если Петру сказано, что врата адовы не одолеют его, то разве других одолеют? Если одному Петру даны ключи царства небесного, то никто из блаженных не получит их? Сказанное Петру сказано всякому, а, следовательно, Петр есть лишь имя для всякого ученика и всякому ученику даны ключи царства небесного». Августин относился к этому тексту двойственно, говоря, что одни считают «камнем» Петра, а другие — самого Христа. Златоуст писал, что «камень» надо относить к христианской вере, а не к Петру: «Когда Петр назвал Его Сыном Божиим, тогда Христос, чтобы показать, что Он также есть Сын Божий, как Петр сын Ионин, то есть одной сущности с родившим, присовокупил: и Аз тебе глаголю: ты еси Петр, и на сем камени — то есть на вероисповедании — созижду Церковь мою».
Восточная церковь в принципе не соглашалась с тем, что Петр выше и главней других апостолов. Она напоминала, что сам Петр никогда не говорил о своей исключительности и не притязал на власть в Церкви. Нигде в Писании он не заявляет: повинуйтесь мне, потому что я первый среди апостолов. Вопрос о первенстве вообще встречается в Новом Завете один раз и решается Иисусом однозначно: «Пусть тот, кто хочет быть у вас главным, будет вам слугой, а кто хочет быть среди вас первым, пусть будет вашим рабом» (Мф. 20, 26–27). Поэтому в Деяниях все апостолы равны — все они ученики Христа и делают одно дело.
Но критика папской доктрины не ограничивалась вопросом о первенстве Петра. Даже если допустить, что Петр занимал исключительное положение среди апостолов, относится ли то же самое к его преемникам? Тертуллиан считал, что нет: особая власть была дана только лично самому Петру и не передается другим. А если первенство было дано и Петру, и его преемникам — почему именно Рим должен считаться тем городом, которому принадлежит преемство от апостола Петра? Петр основал церковь не только в Риме, но и в других городах, например в Антиохии. Почему же он римский епископ, а не антиохийский? (В Риме на это отвечали, что Антиохийскую церковь Петр основал как бы по пути, а римскую — незадолго до кончины, как венец своего христианского подвига.) И как все-таки быть с апостолом Павлом? Кто на самом деле основал Римскую церковь — Петр, Павел или оба?
Для римских пап всех этих сомнений не существовало. Они решительно говорили о себе как о преемниках Петра и «главе и вершине епископства». Окончательно это учение сформулировал в V веке папа Лев Великий. Петр — князь апостолов, превосходящий всех других по власти и авторитету. Он находится в особом, нераздельном единстве со Христом и является посредником между Ним и Церковью. Благодать от Господа дается всем епископам через Петра и его преемников — римских пап. Тот, кто не признает его первенства, ставит себя вне Церкви и благодати, то есть перестает быть христианином.
Папы подтверждали свои тезисы цитатами из Писания. Например, в томосе папы Льва I Великого приводился ответ Петра на вопрос Иисуса, кем почитают его люди: «Всех апостолов Господь спрашивает, что думают о нем люди, и лишь до тех пор они отвечают все вместе, пока передают колеблющиеся мнения человеческого неведения. Но лишь только спрашивается, что думают сами ученики, является первым в исповедании Господа тот, кто был первым в апостольском достоинстве. И когда он сказал: «Ты — Христос, Сын Бога живого», — отвечал ему Иисус: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, — потому блажен, что Отец Мой научил тебя, что Я — единородный Сын Его. И как Отец Мой открыл тебе божество Мое, так и Я исповедую тебе твое превосходство»... В награду за веру Господь предоставил блаженнейшему ап. Петру первенство апостольского достоинства, на этом крепком основании, на твердости Петровой, устрояя вселенскую Церковь».
Другой аргумент Льва — Иисус заботился обо всех, но особо говорил, что будет молиться за Петра: «Но Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя; и ты некогда, обратившись, утверди братьев твоих» (Лк. 22, 31–32). Это указывает на особую связь Петра с Иисусом. В конце концов Лев делал вывод: «Он есть князь всей Церкви, и ему принадлежит попечение всех пастырей о вверенных ему овцах, так что, хотя в народе Божием есть много священников и много пастырей, но в собственном смысле всеми управляет Петр, равно как и Христос в преимущественном смысле управляет ими».
В Риме считали, что Петр и после смерти осуществляет власть через своих преемников, невидимо присутствуя среди них и помогая им. Поэтому римские папы не могут ошибаться и не могут быть судимы — это высший авторитет, который не подлежит суду. Римский диакон Эннодий писал: «Кто может сомневаться в святости того мужа, который стоит на высоте такого сана? Да если бы ему и недоставало добрых дел личных, их восполняют заслуги его предшественника (то есть апостола Петра)». Император Валентиниан III, находившийся под влиянием папы Льва, подкреплял эти тезисы как светский государь: «Епископа, вызванного на суд в Рим, должна принудить явиться гражданская власть. Ибо только тогда возможен повсюду мир церковный, когда вся вселенная будет признавать своего правителя. И разве есть что-нибудь в делах церковных, превышающее авторитет такого первосвященника?»
После Льва эти воззрения все больше укреплялись на Западе. Когда в 502 году Теодорих Великий разбирал спор между Симмахом и Лаврентием, каждый из которых считал себя папой, он предложил решить это дело собору епископов. Но епископы сочли невозможным судить того, кого считали выше себя, и отказались решать дело, предоставив его «суду Божьему».
Восточная и Западная церкви долго считались единым целым, хотя не были такими на деле. К IV веку Западная церковь перешла с греческого на латынь, а к IX веку полностью перестала зависеть от восточных императоров. На протяжении нескольких столетий у нее были другой язык, другая жизнь, другие проблемы, другая политика. Отношение Церквей друг к другу тоже было разным. Запад все это время поневоле интересовался тем, что происходит на Востоке, потому что сам был разрушен варварами, а Византия оставалась сильной державой, от которой часто напрямую зависел Рим. Там сосредоточилась вся культура, в том числе и богословие. Еще важней было то, что римская кафедра с самого начала претендовала на первенство в Церкви и старалась влиять на всю полноту церковной жизни. Ее не смущало, что Римская церковь порой имела довольно смутное представление о том, что происходило на Востоке. Рим хотел вмешиваться во все, но очень часто не понимал, во что вмешивается.
Восток, в отличие от Рима, был самодостаточен, он безразлично относился к Западу и не интересовался его жизнью. Его волновали только свои интриги, споры и императорский двор. Рим был окраиной империи, о которой вспоминали в тех случаях, когда для решения внутренних споров требовалась внешняя поддержка. К тому, что Западная церковь стремилась властвовать над Восточной, Византия относилась равнодушно. На Востоке считали идею папства несерьезной. В конце концов каждый крупный епископ возвышал свою кафедру и настаивал на своей древности, авторитете и особых правах. Это и на Востоке было делом обыкновенным. Поэтому на претензии пап здесь обращали мало внимания. Когда надо было привлечь Рим на свою сторону, ему подыгрывали и восхваляли его величие в самых красочных выражениях, но, когда надобность в этом пропадала, равнодушно от него отворачивались и забывали до следующего раза.
Первые трения и разногласия между западной и восточной ветвями Церкви появились очень рано. Рим вступал в споры «с позиции силы» еще в начале христианства. Обращение Климента с увещеванием к Коринфской церкви в конце I века несло печать нравоучительной авторитарности: папа писал как «власть имеющий», как тот, кого следует слушать. Сто лет спустя папа Виктор попытался отчитать восточные церкви за неправильное празднование Пасхи, но получил отпор от эфесского епископа Поликарпа.
Еще через полвека отношения омрачила ссора межу папой Стефаном и Киприаном Карфагенским. Киприан сначала полностью поддерживал Рим: «Один есть Бог и один Христос и Церковь одна; и кафедра, основанная, по слову Господа, на камне, тоже одна». Но этого мнения он держался только до тех пор, пока не произошла стычка с папой по вопросу о перекрещивании еретиков, на чем настаивала Карфагенская церковь и что полностью отвергала Римская. Недовольный Киприан стал утверждать, что Стефан не имеет права считать себя «епископом епископов»: «Петр, которого первого избрал Господь и на котором основал Свою Церковь, ничего нагло не присваивал себе и не говорил с высокомерием, что ему, как первоизбранному, должны повиноваться новички и последующие».
В IV веке произошла крупная размолвка Запада и Востока по делу Афанасия Великого. Преследуемый властями, он бежал из Александрии в Рим и предупредил папу Юлия, чтобы тот не признавал нового александрийского епископа, захватившего власть с помощью военной силы. Когда Юлий потребовал у восточных иерархов объяснений, они ответили, что тот не должен вмешиваться в дела Восточной церкви, так же как Восточная не вмешивается вдела Западной. Епископ Рима ничем не лучше всех других; и вообще, христианское учение пришло с Востока на Запад, а не наоборот. Пожалуй, это был единственный ясный и твердый ответ Востока на притязания папства, который больше потом уже никогда не повторялся. Дело Афанасия решилось без вмешательства папы, и спор затих.
Во время арианской смуты Рим повысил свой авторитет тем, что оказался единственной крупной кафедрой, не замешанной в этой ереси. Он всегда стойко держался православной позиции. Поэтому восточные отцы часто обращались к его авторитету в борьбе с арианством. Однако Рим сильно разочаровал восточных епископов, когда, не разобравшись в тонкостях богословия, встал на сторону еретика Павлина, а не православного Мелетия. Это был первый разрыв, когда прекратилось общение между Восточной и Западной церквями. Он длился 55 лет, с 343 по 398 год, когда отношения были восстановлены усилиями Иоанна Златоуста.
Дальше отношения церквей строились по тому же образцу. Попытки вмешательства Рима в дела Восточной церкви встречали там отпор, но сама Восточная церковь бросалась за помощью к папе, когда ей приходилось трудно.
Когда папские легаты прямо объявляли о претензиях Рима, восточные отцы делали вид, что их не понимают, деликатно замалчивали бестактные замечания или пропускали их мимо ушей, как в хорошем обществе стараются не замечать грубых и неловких выходок невоспитанных людей. Так, во время спора Кирилла Александрийского с Несторием легаты ясно заявили, что прибыли не разбираться, а судить от лица преемников апостола Петра, который есть «князь и глава апостолов, столп веры и основание Церкви». Кирилл на это ничего не возразил и сделал вид, что принимает их как представителей Западной церкви вообще, а не римского папы.
Лев Великий, яркий идеолог папизма, четко определивший его основные принципы, в отношениях с Востоком вел себя очень осторожно. Он обжегся на этой проблеме еще в начале своего правления, когда Евтихий, низложенный Флавианом Константинопольским за ересь, обратился к нему за помощью и он, не разобравшись, взял его под свою защиту. Флавиану пришлось разъяснить папе, что Евтихий — еретик, осужденный собором.
Лев не присутствовал на Халкидонском соборе, сославшись на то, что это «не согласно с установившимися обычаями». Действительно, ни на одном из вселенских соборов не было пап — они присылали вместо себя легатов. Это создавало для римского епископа особый статус: он не был на соборе одним из патриархов, равным среди равных, а представлял себя легатами, как бы возвышая себя над остальными патриархами. Выглядело это так же, как если бы сейчас президент страны не считал бы возможным приезжать на встречу министров иностранных дел, поскольку они ниже его ранга, а посылал бы своих министров. Восточные отцы словно не замечали, к чему это ведет: их волновали только интересы текущего момента. Папы, наоборот, настойчиво и последовательно проводили свою линию.
На Халкидонском соборе Льва превозносили до небес. В нем, авторе томоса, где был твердо отчеканен догмат о двух природах во Христе, видели оплот православия. Даже Евтихий на соборе был официально осужден не за ересь, а за то, что посмел анафемствовать папу Льва. В документах, зачитанных на соборе, обращались прежде всего к папе и потом уже к участникам собора. Там были и такие фразы: «Ты в лице своих наместников управлял нами с благосклонностью, как глава членами». Томос Льва был безоговорочно принят и утвержден собором. Осуждение Диоскора вообще составили в такой форме, о какой только могли мечтать будущие католики: «Святейший и блаженнейший архиепископ великого и древнего Рима Лев, через нас и через сей святый собор, в единении с блаженным апостолом Петром, который есть краеугольный камень Кафолической Церкви и основание православной веры, лишает Диоскора его епископства и всего священного достоинства». Написано словно под диктовку римских легатов.
Казалось бы, папа мог торжествовать: еще немного, и власть Рима на Востоке станет явной и общепризнанной. И вдруг на том же соборе зачитали 28-е правило, которое гласило, что константинопольский патриарх имеет равные права с римским.
Возмущенные легаты выразили свой протест и демонстративно покинули заседание. Но 28-е правило было принято без них. Тогда они попытались его опротестовать, заявив, что претензии Константинополя незаконны. В доказательство они прочитали 6-е правило Никейского собора «Да хранятся древние обычаи», где в конце была сделана прибавка: «Римская церковь всегда имела первенство». Когда подняли архивы, выяснилось, что в оригинальных правилах такой прибавки нет. Вопрос на этом закрыли.
Однако собор ни слова не сказал о том, что папа Лев поступает неправильно и что его требования не обоснованы. Все было подано так, будто бы легаты сами ложно поняли папу, который вовсе не хотел, чтобы его считали главой всей Церкви. Наоборот, отцы собора выразили уверенность, что папа будет рад возвышению Константинополя, потому что Константинополь — это второй Рим, а почет второму Риму возвышает и первый.
Разумеется, Лев Великий наотрез отказался принимать правило, уравнивавшее его в правах с константинопольским патриархом. Он писал резкие письма императору, императрице и патриарху Анатолию, возмущаясь гордыней и честолюбием константинопольского епископа, который превозносит сам себя, нарушая церковный мир. Восточная церковь отвечала в своем обычном стиле, демонстрируя уступчивость и уклончивость, которые Запад принимал за слабость. Патриарх Анатолий писал в униженном тоне, как слуга господину, оправдываясь и стараясь умилостивить разгневанного владыку. Никаких возражений о том, что Лев вообще не имеет права претендовать на верховное положение в Церкви, высказано не было. Примерно в том же духе отвечал и император. Однако 28-е правило осталось в силе. Недовольный Лев пытался замолчать решения собора, но император Маркиан потребовал, чтобы он прямо высказал свое к ним отношение, и Льву пришлось одобрить Халкидонский собор, включая 28-е правило. Лев постарался придать этому такой вид, что он милостиво одобрил просьбу Константинополя о предоставлении ему дополнительных прав.
Второй раскол, длившийся 35 лет, получил название «схизмы Акакия». Константинопольский епископ Акакий сочувствовал монофизитам, но сохранял видимость своего православия. Он не поддерживал общения с антиохийским патриархом Петром Гнафевсом, ярым монофизитом, но общался с умеренным монофизитом Петром Монгом, александрийским папой. Именно общение с Петром Монгом и признание его епископом Александрии скомпрометировали Акакия в глазах Рима. Главным критерием православия тогда было отношение к энотикону императора Зенона. Энотикон означал фактический откат от решений Халкидонского собора, и те, кто его поддерживал, могли с полным основанием считаться монофизитами. Петр Монг энотикон поддерживал, а Акакий признавал его епископом: для Рима это было достаточно, чтобы обвинить Акакия в ереси и отлучить от Церкви. Папа Феликс II написал: «Знай, что по суду Св. Духа и апостольского авторитета ты никогда не будешь изъят из уст анафемы» (484 год). Так возник новый разрыв отношений между Римом и Константинополем. Он не был ликвидирован и после смерти Акакия, хотя его преемники Македоний и Евфимий были чистыми православными и боролись с монофизитами. В Риме считали, что преемник еретика, если он публично от него не открестился (чего в отношении Акакия сделано не было), — еретик.
После прихода к власти императора Юстина монофизитство на Востоке было побеждено или, скорей, отдалилось: монофизитские провинции попросту отпали от Восточной империи и перестали быть ее частью. В 519 году послы папы Гормизды торжественно прибыли в Рим, чтобы принять покаяние Константинопольской церкви и восстановить в ней православие. Патриарх Константинопольский подписал привезенную ими унизительную грамоту, в которой среди прочего говорилось: «Нельзя пренебрегать словом Господа нашего Иисуса Христа, говорящего: ты еси Петр, и на сем камне созижду Церковь мою (Мф. 16, 18). Эти слова подтверждаются совершением событий: потому что апостольский престол (то есть Рим) всегда хранит кафолическую веру ненарушимою. Итак мы, желая не отпадать от сей веры и во всем следуя установлениям отцов, анафематствуем все ереси». По требованию послов из диптихов вычеркнули не только Акакия, но и Македония с Евфими-ем. Впрочем, потом последние двое были потихоньку «восстановлены в правах» и даже причислены к лику святых.
Следующее столкновение произошло между константинопольским патриархом Иоанном Постником и папой Пелагием II. Пелагий возмутился, что константинопольский патриарх в некоторых документах именуется «вселенским». То же самое разгневало преемника Пелагия папу Григория Великого. Он решил, что это проявление гордыни, честолюбия и превозношения. Если один епископ вселенский, то все остальные, значит, не вселенские, поскольку вселенная одна.
Григорий велел прекратить общение с Иоанном Постником своему представителю в Константинополе и разослал возмущенные письма императору, императрице и трем главным патриархам — самому Иоанну Постнику, Евлогию Александрийскому и Анастасию Антиохийскому. Ему ответили в том духе, что ни к чему поднимать шум из-за пустяков: титул «вселенский» — просто знак уважения, самого Григория они тоже называют и готовы называть вселенским. Григорий настаивал, что все епископы равны и титул «вселенский» должен быть упразднен. Только при преемнике Иоанна Кириаке Константинопольской церкви удалось частично примириться с Римской: схизма продлилась пятнадцать лет.
Но споры из-за слова «вселенский» продолжались и дальше. Оно задевало римских епископов за живое. Папа Адриан I в 785 году писал императрице Ирине, что, если константинопольский патриарх именуется вселенским, значит, он ставит себя выше всех епископов, в том числе — что совсем уж недопустимо — выше римского папы. Вывод: кто называет себя вселенским, тот чужд православной веры.
Папа Николай I в IX веке заявил, что существуют только три настоящих патриарха: Римский, Александрийский и Антиохийский, а другие два, Константинопольский и Иерусалимский, всего лишь почетные звания. Ведь константинопольская кафедра не была основана никем из апостолов и даже не упоминалась на Никейском соборе, поскольку в то время Константинополь едва успел появиться на свет (в 330 году).
Еще один мощный удар по единству Церкви нанесло иконоборческое движение в Византии. Иконоборство Льва Исав-ра и его преемников отталкивало православный Запад и увеличивало разрыв между ним и Восточной церковью. Прежние ошибки повторялись заново: как только императоры начинали грубо и насильственно вмешиваться в религиозные вопросы, это приводило к новым расколам и наносило ущерб государству. Лев Исавр и его сын Константин Копроним фактически собственными руками оторвали от себя Рим. Отказавшись защитить Италию от лангобардов, они заставили пап обратиться за помощью к франкам, которые стали новыми светскими покровителями Римской церкви, заменив Византию.
Еще больше римлян раздражало то, что Лев Исавр своей властью отобрал у Рима традиционно принадлежавшие ей епархии на Балканах и юге Италии и передал Константинополю. Этим он заложил в отношениях Запада и Востока бомбу замедленного действия, которая взорвалась при патриархе Фотии.
Кто такие вселенские патриархи
Все епископы, по сути, равны между собой: при хиротонии они получают одну и ту же благодать и одинаково служат Богу. На всех вселенских соборах патриархи подписывались как епископы. Только с Четвертого собора (451 год) появляется титул архиепископа, а позже — и патриарха. К VII–VIII векам титул патриарха стал повсеместным и общепризнанным.
Термин «вселенский» сначала мелькал время от времени в неофициальных документах для выражения особой почтительности: так, например, на Разбойничьем соборе называли Диоскора, а на Халкидонском — Льва Великого. Считается, что он появился по аналогии с титулом византийских императоров: «господин вселенной». Позже он привился и стал обычным прибавлением к званию константинопольских и римских патриархов. Вселенский — значит стоящий в центре вселенной, а таких центров было два — Рим и Константинополь.
Церковные неустройства происходили параллельно неустройствам политическим, взаимно дополняя и влияя друг на друга. Византийский престол один за другим занимали малоприятные и малоодаренные правители, приносившие государству больше вреда, чем пользы. После последнего императора-иконоборца Феофила его жена Феодора правила от имени своего малолетнего сына Михаила. У нее был старший брат по имени Варда, человек амбициозный и стремившийся к власти. Когда Михаилу исполнилось шестнадцать лет, Варда уговорил его свергнуть свою мать и заточить ее в монастырь. Так на трон взошел Михаил III, получивший прозвище Пьяница.
Михаил хотел только веселиться и наслаждаться жизнью. Государственные дела его не интересовали. Он увлекался охотой, устраивал маскарады и конные ристалища. Больше всего он любил развлечения на ипподроме и сам участвовал в состязаниях на колеснице на стороне «голубых». Однажды, когда на ипподром прибежал посланец с известием, что арабы вторглись в страну и опустошают византийские провинции, император возмущенно воскликнул: «Как ты смеешь, беспокоить меня своими разговорами в такой важный момент!» Говорили, что после этого он приказал сломать световой телеграф, с помощью которого столица получала новости с границ, — чтобы впредь ничто не отвлекало его от развлечений.
Деньги из казны текли рекой на устройство пьяных оргий, где император награждал золотом самых развратных и изобретательных собутыльников. Часто эти развлечения были богохульными и кощунственными. Михаил с друзьями устраивали шутовские процессии и мистерии, подражая церковным обрядам. Роль патриарха исполнял любимец басилевса Феофил по прозвищу Поросенок (Грилл). Встречаясь на улице с настоящими священниками, они осыпали их насмешками и руганью, а прохожих «причащали» горчицей и уксусом. Покидая дворец ради развлечений, император сажал на трон статую Пресвятой Девы, чтобы она правила вместо него. Михаил пародировал даже самого Христа, вламываясь вместе со своей компанией в дома горожан и требуя ночлега для своих «апостолов».
Вместо басилевса страной правил Варда, и правил хорошо. Благодаря его заслугам в Византии началось культурное и политическое возрождение. Варда сумел отразить нашествие руссов и разгромил армии арабов и павликиан. Покровительствуя наукам и искусствам, он создал университет в Магнаврском дворце, где изучали «семь свободных наук», а также юриспруденцию, медицину, философию и богословие. Университетом руководил знаменитый ученый Лев Математик, в его стенах учились такие выдающиеся люди, как Константин Философ и Фотий. Впоследствии Константин Философ был послан в Моравию (современная Чехия) и стал известен под именем св. Кирилла, как создатель вместе с братом Мефодием славянской азбуки — глаголицы и кириллицы.
После того как императора Михаила I Рангаву заточили в монастырь, его сын Никита был оскоплен и принял монашество под именем Игнатия. Он прожил в монастыре 33 года, славясь своими аскетическими подвигами, пока в 846 году, в возрасте 47 лет, не был неожиданно призван императрицей Феодорой на патриаршество.
В церковной истории в очередной раз повторился сюжет, который многократно разыгрывался раньше. В развращенный Константинополь приехал строгий монах-аскет, который уже при посвящении в сан поразил всех своей суровостью. По каким-то причинам Игнатий приказал удалиться из церкви епископу Сиракуз Григорию Асвесте, который участвовал в церемонии. Такой поступок был крайне оскорбителен для чести епископа. Григорий в гневе бросил свечи, которые держал в руках, обозвал Игнатия «волком» и вышел из храма вместе с дружественными ему епископами.
Не менее резко Игнатий поступил с всесильным Вардой, который, по слухам, не отличался высокой нравственностью и состоял в связи с вдовой своего сына. Игнатий порицал его за эту связь и в праздник Богоявления в храме публично отказал ему в причастии. Позже патриарх проявил незаурядную смелость, отказавшись выполнить приказ Михаила Пьяницы и насильно постричь в монахини его мать Феодору и нескольких сестер. Все это привело к тому, что он впал в немилость и Варда принудил его отказаться от сана. Вскоре после отречения Игнатий передумал и снова объявил себя патриархом, запретив Церкви совершать какие-либо священнодействия без своего участия, но на константинопольскую кафедру уже успели избрать Фотия. Поскольку Фотий был мирянин, ему пришлось за шесть дней пройти все ступени церковной иерархии от чтеца до патриарха. Для Церкви это было примерно то же самое, как если бы в армии новобранец за неделю превратился из рядового в фельдмаршала.
Новый патриарх происходил из знатной семьи (его брат был женат на сестре императрицы Феодоры), имел высокий чин протоспафария и занимал важную должность протоасикрита — начальника царской канцелярии. Еще будучи мирянином, он считался выдающимся богословом и написал свою знаменитую «Библиотеку». Фотий в совершенстве знал грамматику и диалектику, толковал учение Платона об идеях и категории Аристотеля, был выдающимся юристом, принимавшим участие в создании нового правового кодекса «Номоканона», а о его познаниях в медицине говорит тот факт, что он лично готовил лечебные зелья для друзей и считался среди них чуть ли не вторым Гиппократом и Галеном. Фотий был отличным преподавателем: он не навязывал ученикам своих мнений, а рассматривал вопрос с разных углов и предоставлял им сами делать выводы, радуясь, если кто-то из них находил лучшее решение, чем предлагал он сам. Ученики его обожали; когда по государственным делам он отлучался в императорский дворец, они часто толпились возле его дома, дожидаясь его возвращения. Сам Фотий высоко ценил знания и стремился к мудрости, которая, по его словам, должна понимать «причины вещей и не на поверхности только оставаться, но проникать до внутреннейшего, до глубины того, что подлежит исследованию».
Ученость Фотия поражала современников и казалась чем-то сверхъестественным. Его называли божественным, треблаженным, равноапостольным, «великим вселенским учителем», «устами теологии», чудом времен нынешних и будущих, светоносным мужем, чье имя наполняет все библиотеки и испещряет все листы церковной истории. Враги Фотия недвусмысленно намекали, что свои познания он получил от дьявола. Симеон Магистр писал, что еще в юные годы Фотий отрекся от Христа и за это получил от некого колдуна-еврея всю «эллинскую мудрость». Говорили, что даже во время литургии он бормотал вместо молитв стихи греческих поэтов.
Фотий был полной противоположностью Игнатию. На место монаха и ревнителя веры, для которого «икономия» была синонимом ереси, пришел профессор университета, ученый и политик, сдержанный и благоразумный, старавшийся действовать только мягкостью и уговорами. Игнатий был монах, а Фотий — мирянин, никогда не занимавший никаких церковных должностей. Игнатий всю жизнь провел в монастыре, а Фотий вращался в высших кругах власти и был крупным дипломатом и чиновником.
Неудивительно, что взгляды на Церковь у них тоже были совершенно разные. Игнатий был главой монашеской партии, ярко проявившей себя еще при Феодоре Студите. Превыше всего он ставил монашество, готов был сражаться насмерть с любым отклонением от церковных правил и во всех своих действиях проявлял неуемную горячность и максимализм. Для спасения ему и его сторонникам были нужны только молитвы и аскеза, и большая ученость Фотия казалась им подозрительной и почти еретической. «Вопреки евангельскому изречению: «Кто хочет быть мудрым, да будет неразумным в веке сем», Фотий утвердил свое сердце и ум на гнилом и песчаном основании светской мудрости», — писал один из его противников.
Фотий пытался преодолеть эту неприязнь дружелюбием и почтительностью. Он написал низложенному Игнатию письмо, где говорил, что будет почитать его как отца, но игнатиане сочли это лицемерием и хитростью. К тому же положение Игнатия в ссылке было хуже некуда: его постоянно мучили, избивали до полусмерти, вышибли зубы, морили голодом, держали то в козьем хлеву, то в церковном склепе. В конце концов его сторонники созвали в Константинополе собор, на котором низложили Фотия, и обратились с письмом к римскому папе, называя его «патриархом всех кафедр» и призывая навести порядок в Церкви.
В Риме письмо игнатиан пришлось очень кстати. Папа Николай Великий был горячим и ревностным сторонником первенства римской кафедры. Именно он ввел в практику так называемые «Лжеисидоровы декреталии»: сборник поддельных постановлений Римской церкви, написанный от имени св. Исидора. В этом документе декреты и указы Рима, реально существовавшие в прошлом, были искажены таким образом, чтобы доказать особые права римских пап как абсолютных правителей Вселенской Церкви. Таким образом, «исторически» подтверждалось, что римский епископ — глава всех христиан, стоит выше вселенских соборов и не подлежит ничьему суду.
Николай объявил избрание Фотия неканоничным: во-первых, потому, что это произошло при живом патриархе Игнатии; во-вторых, потому, что он был избран сразу из мирян. Конечно, на эти обвинения можно было привести много возражений. Игнатий сам отрекся от патриаршества, поэтому Фотий имел право быть избранным. Светских людей и раньше избирали в патриархи, никто их за это не отлучал, и из них получались хорошие пастыри (Амвросий Медиоланский, Нектарий, Тарасий, Никифор). Сам Рим не возражал против избрания того же Никифора, так что же изменилось теперь?
Но папе было важно доказать свое первенство. Он послал в Константинополь своих легатов и потребовал созвать собор, чтобы разрешить спор между Фотием и Игнатием. Здесь с его предложением охотно согласились, но придали ему совсем не тот поворот, на который рассчитывал папа.
Константинопольский собор, известный как Первовторой или Двукратный, открылся в церкви Св. Апостолов в мае 861 года. Мнения о его названии расходятся; вероятней всего, он считался продолжением более раннего собора 858 года, проходившего в той же церкви и тоже занимавшегося низложением Игнатия. В соборе участвовало 318 епископов, в том числе легаты папы Захария Ананийский и Родоальд Портский, а также император Михаил и кесарь Варда.
Игнатий направился на собор в полном облачении патриарха, сопровождаемый клириками и народом, но на улице его остановил императорский сановник Иоанн Кокс и от имени императора потребовал переодеться в простую монашескую одежду. Игнатий повиновался. В церкви его посадили на простую деревянную скамью и сразу осыпали обвинениями. Участники собора стали доказывать, что он не епископ, потому что был избран неканонично, и потребовали, чтобы он сам это признал. Игнатий ответил, что если он не епископ, то и Михаил не царь: ведь это он благословил его на царство.
По обычаю, на суде против епископа должно было выступать не меньше 72 свидетелей. Они быстро нашлись и явились на собор: люди самых разных сословий, от ремесленников до придворных. Все единогласно заявили, что Игнатий стал патриархом неправильно, потому что это сделала императрица Феодора своей волей, а не по постановлению собора. По тридцатому апостольскому правилу епископ, поставленный на кафедру светской властью, лишался сана и отлучался от Церкви.
Игнатий был осужден собором, а Фотий признан законным патриархом. Легаты с этим согласились, вопреки желанию папы. Возможно, подействовали обаяние и сила убеждения Фотия, но игнатиане говорили, что легатов просто подкупили, а папа Николай — что их запугали.
Игнатий не принял решения собора и обратился с апелляцией к папе. Посланники Игнатия расписали Фотия в черных тонах, заверив, что в Константинополе творятся всяческие беззакония и бесчинства. Когда легаты вернулись в Рим, разгневанный папа Николай осудил их и назвал Первовторой собор Разбойничьим. Он немедленно собрал свой собор в Ла-теранском дворце в Риме и низложил Фотия.
Читайте в приложении: Дело Лотаря
После Первовторого собора Фотий отправил папе миролюбивое письмо, где объяснял, что стал патриархом не по своей воле и что в Константинополе нет правила, запрещающего возводить в патриархи мирян. Папе не стоит осуждать восточных епископов и навязывать местные римские правила всей Церкви. Фотий указал на множество расхождений в обычаях разных Церквей и призвал относиться к этому терпимо. «Одни бреют и стригут бороды сообразно с местными обычаями, а другим это запрещено соборными постановлениями... В Риме ни один священник не может жить в законном браке, но мы научены только единобрачных возводить в священники». Константинопольская церковь тоже могла бы потребовать от Римской соблюдения ее правил и обычаев, но она этого не делает, уважая ее честь и достоинство. Так пусть и Рим поступает так же.
Папа ответил письмом, в котором ясно выразил идею превосходства Римской церкви: «И да утверждается истина, что св. Римская церковь, через св. Петра, князя апостолов, сделалась и есть глава всех Церквей и что от нее зависит ненарушимое и непоколеблемое удержание порядка и управление во всех церковных делах, ее должны вопрошать об этом и следовать ее голосу. Поэтому все, что утверждается авторитетом римских первосвященников, все это должно твердо и неприкосновенно содержаться и никакое своеволие не должно иметь здесь места». То, что Восточная церковь не хранит у себя папских декретов, — нерадение, а то, что не соблюдает, — непростительная дерзость.
С формальной стороны папа был прав: Игнатия низложили, а Фотия возвели на престол по капризу императора (точнее, Варды). Дело было не в том, что Фотий стал патриархом из мирян, а в том, что его поставили на кафедру светские власти, а не церковные, которые только подтверждали то, что хотели басилевсы. Папа писал Михаилу III: «Мы не можем равнодушно переносить того, что Игнатия, ни в чем не повинного, низлагаете, осуждаете и изгоняете, а Фотия из мирского состояния возводите на его место в епископы».
Фальшь этого упрека была в том, что он относился вообще к отношениям Церкви с государством, а не лично к Фотию или Игнатию. Если бы Николай хотел истины, он поставил бы этот вопрос ребром и отнес его прежде всего к императору, а потом — ко всей Восточной церкви (точнее, к Церкви вообще). Но Николай использовал формальную правоту только как повод утвердить свою власть в Церкви. Ему не было нужно, чтобы константинопольские патриархи были независимы от императоров: ему было нужно, чтобы они зависели от Рима. Его идея была в том, что все неурядицы и нарушения происходят потому, что греки не слушают римских пап, твердых гарантов православия и всяческого порядка. «Мы хотим, чтобы церковь Константинопольская, по давнему обычаю, прибегала к церкви Римской и таким образом сохранялась невредимой, без порока, без преткновений, без нарушений правил».
К взаимному недовольству Западной и Восточной церквей добавили свою лепту события в Болгарии. При Фотии русские племена, наводившие ужас на Византию своими набегами, крестились от византийцев и превратились из их заклятых врагов в союзников (так называемое «первое крещение Руси»). То же самое произошло и с болгарами. В 864 году царь Борис принял христианство от Византийской церкви, но вскоре, недовольный тем, что Константинополь не давал Болгарской церкви независимость — автокефалию, — решил перейти под власть Рима.
Началась миссионерская борьба между Римской и Греческой церковью, во время которой огромные области и целые страны переходили с одной стороны на другую и обратно. Так было в Моравии, Болгарии, Сербии. Каждая из двух Церквей старалась взять их под свою юрисдикцию и насадить свой язык и свои традиции. Действия одной вызывали гнев и возмущение другой. Фотий называл папских миссионеров «нечестивыми и гнусными» и говорил, что они как безжалостный град и дикие вепри вытаптывают «виноградник Господень». Происходило это, по его мнению, потому, что латиняне уклонялись от правильного пути, а «даже малейшее отступление от преданий приводит к полному презрению к догматам». Фактически обе Церкви уже воевали друг с другом, хотя еще сохраняли формальное единство.
Вмешательство византийцев в дела Моравии, всегда относившейся к Римской церкви, и римлян в дела Болгарии, на которую претендовал Константинополь, привело к церковному и государственному конфликту. Император Михаил потребовал от папы Николая отменить решение о низложении Фотия. Сам Фотий выступил еще более смело, обвинив Рим в отходе от православного вероучения. Ключевым в новом споре стал вопрос о филиокве — исхождении Святого Духа не только от Отца, но и от Сына.
По-латыни filioque буквально значит «и сына». Слово это взято из добавления, сделанного латинской Церковью в Никео-Цареградский символ. В его тексте сказано: «верую в Духа Святого, иже от Отца исходящего». Римская церковь позже вставила сюда слово «филиокве»: qui ex patre filioque procedit (иже от Отца и Сына исходящего). Появилась эта вставка довольно рано, но долгое время не была обязательной и не принималась как догмат.
На Востоке мнение о том, что Св. Дух исходит и от Отца, и от Сына, никогда не принималось. С удивлением узнав о том, что оно популярно в Римской церкви, Восточная церковь в 767 году отправила посольство на Запад специально для разъяснения этого вопроса. Был созван собор в Жантильи, но никаких документов о нем не сохранилось, как и сведений о принятых там решениях. Видимо, тогда эта проблема не стояла остро. Однако после этого на Западе появилось много книг, защищавших филиокве. В начале IX века франкский король Карл Великий ввел его в свое богослужение и предложил папе Льву III включить его в Символ веры. Папа ответил, что считает это правильным, но не хочет изменять Символ, освещенный традицией и временем. Тем не менее к середине IX века филиокве на Западе уже начало восприниматься как догмат.
Фотий узнал об этом, когда столкнулся с миссионерством латинян в Болгарии, и обвинил Рим в ереси. В 867 году Михаил III созвал собор в Константинополе, в котором участвовало 500 епископов. Собор отлучил папу Николая от Церкви. На нем были осуждены учение о филиокве и все неправильные, с точки зрения Востока, моменты в римском богослужении и церковном устроении: пост по субботам, сокращение продолжительности Великого поста, обязательный целибат для священников, — а также вмешательство Рима в дела Восточной церкви.
Вопросы болгарского царя Бориса римскому папе
Можно ли принимать баню по средам и пятницам (то есть в постные дни), причащаться без ремней и есть животных, убитых евнухом? Каких животных и птиц есть можно, а каких нельзя? Можно ли работать и вступать в интимную связь по воскресеньям? Что делать, если враг напал на нас во время Великого поста или посреди молитвы? Как поступать с трусами, предателями и дезертирами? Должен ли государь как христианин прощать воров, убийц и других преступников? Допустимо ли предоставлять им убежище в церкви? Казнить ли идолопоклонников? Заставлять ли их обращаться в христианство? Что делать, если одно христианское государство идет войной на другое? Можно ли использовать гадания, амулеты, магические камни, наговоры и чары против врага?
Вскоре в Константинополе произошел очередной переворот, резко изменивший положение Фотия. К власти пришел Василий Македонянин, неграмотный крестьянин, конюх, которого император приблизил к себе из личной симпатии, восхищенный его красотой и физической силой. Василий угодил царю тем, что сумел победить в схватке знаменитого борца-болгарина и укротить могучего коня, подаренного Михаилу. Это был прирожденный авантюрист и любимчик женщин, пользовавшийся расположением сестры императора Феклы и многих других богатых аристократок. Особенно сильно Василием была увлечена «пелопоннесская царица» Данилида, которая владела половиной Греции и без счета осыпала его деньгами.
Михаил заставил Василия развестись с женой Марией и женил его на своей любовнице Евдокии Ингерине, дочери варяга из царской гвардии. Поскольку император продолжал делить с ней ложе, они образовали скандальный тройственный союз, вызывавший много пересудов при дворе. Все больше привязываясь к своему фавориту, басилевс сделал его официальным соправителем. Так как сыновей у Михаила не было, Македонянин стал его единственным законным наследником. Варда по этому поводу заметил, что они пустили во дворец льва, который всех сожрет.
И верно: Василий не стал терпеливо дожидаться своей очереди на трон. Он начал с того, что убил всесильного Варду, обвинив его в измене и зарезав во время военного похода прямо в царской палатке, на глазах императора. Этот поход был специально устроен для того, чтобы выманить Варду из Константинополя и лишить его поддержки своих сторонников. В последний момент Варда понял, что происходит, и бросился Михаилу в ноги, моля о спасении, но басилевс только молча смотрел, как его дядю в буквальном смысле рубят на куски.
Позже Василий расправился и с самим Михаилом, когда тот спал после попойки. Хитрый фаворит все продумал заранее: во время обеда он незаметно сломал на дверях все замки (голыми руками, поскольку был очень силен), чтобы царь не мог запереться в спальне, а на следующую ночь взял с собой семь человек и тихо вошел в комнату. Император успел проснуться и пытался защищаться, но убийцы отсекли ему обе руки. Залитый кровью Михаил корчился в агонии, осыпая Василия проклятиями, пока заговорщики не добили его ударом в живот. Вывалившиеся внутренности императора они аккуратно завернули в конскую попону.
При Василии Македонянине отношения с Римской церковью развернулись в противоположную сторону. Ради блага государства император решил заключить союз с Римом. Фотий, служивший для этого главным препятствием, был заключен в монастырь, и патриархом снова стал Игнатий. Император отправил новому папе Адриану II почтительное письмо, в котором писал, что Фотий низложен за проступки против истины и «вашего св. первосвятительства», и просил совета и помощи в том, как ему обустроить Константинопольскую церковь. «Итак, отец духовный и божественно чтимый первосвященник, ускори исправление Церкви нашей и через борьбу с несправедливостью даруй нам обилие благ». В том же духе писал и Игнатий, называя папу «князем апостолов» и «высшим пастырем», «божественным и святым первосвященником», обладающим властью вершить все церковные дела.
В Рим было отправлено византийское посольство, которое привезло список с деяниями Фотиевого собора 867 года. Один из членов посольства, митрополит Иоанн, на глазах у папы бросил этот список на землю, объявив, что его сочинил «служитель сатаны Фотий, новый Симон (Волхв), изобретатель всякой лжи». Другой посол, спасафарий Василий, растоптал документ ногами и проткнул его мечом, утверждая, что в нем сидит сам дьявол.
В 869 году папа Адриан созвал в Риме собор, где Фотия назвали «подражателем Люциферу», который «свой язык изощрял, по подобию змия, против неба, против верховной пастырской власти, врученной от Бога св. Петру». Было решено предать Фотиев собор анафеме, а вместе с ним и всех, кто в нем участвовал и не отрекся от его решений. Правда, под актами нечестивого собора стояла подпись самого императора Василия, но проблему быстро решили, объявив подпись подложной, а Василия — благочестивым и православным императором. По окончании заседаний деяния Фотиева собора торжественно сожгли во дворе, причем каждый из епископов предварительно растоптал их ногами. Свидетели уверяли, что акты, несмотря на сильный дождь, горели очень быстро и при этом источали отвратительное зловоние. После этого Адриан написал императору письмо, в котором снисходительно хвалил его благоразумие: «Ты понял, какими ранами страдает церковь Константинопольская; ты понял ясно и то, что врачевать эти раны может только наша апостольская кафедра». В Константинополе и раньше было много недостойных пастырей, заключал папа, но римская кафедра всегда им помогала, указывая одним путь исправления, а другим протягивая руку помощи.
В этом же году, уже в самом Константинополе, по требованию папы Адриана созвали новый собор, который католическая церковь до сих пор считает Восьмым Вселенским, а православная не признает. Он проходил в храме Св. Софии, на просторных хорах, отведенных для молящихся женщин, и поначалу был очень малочислен: на первом заседании присутствовало всего двенадцать епископов, в том числе представители трех патриархий. Позже нашлось немало епископов, которые захотели к ним присоединиться, заявив, что они держали сторону Фотия только под давлением силы и даже пыток. На последнем заседании было уже 109 епископов и присутствовали сам император, его сын Константин и множество придворных.
Прежде всего был решен вопрос с Фотием и его сторонниками. Вызванный на суд собора, опальный патриарх повел себя не только твердо, но и дерзко, посоветовав самим легатам покаяться в своих согрешениях. На него посыпался град обвинений и вопросов, на которые Фотий ответил молчанием, заявив, что если его привели сюда для поруганий, то ему нечего сказать. Когда легаты насмешливо заметили, что слышали о нем как о человеке красноречивом, и посоветовали говорить и защищаться, поскольку молчание не спасет его от осуждения, Фотий обронил, что молчание не спасло и Иисуса. Большинство сторонников Фотия вели себя так же, заявив, что не считают легатов своими судьями и не принимают решения римских пап. На одном из заседаний император Василий произнес речь и попытался лично переубедить приверженцев Фотия. Наконец, после долгих уговоров покаяться и исправиться — если не ради себя, то хотя бы ради его приверженцев, души которых еще можно спасти, — Фотий был не только низложен, но и отлучен от Церкви. «Фотию неофиту и тирану анафема! Схизматику и осужденному анафема! Прелюбодею и отцеубийце анафема!» — провозгласили отцы. Было зачитано стихотворение, написанное специально по этому случаю и высмеивавшее Фотия и его претензии на патриаршество. Акты собора подписали не обычными чернилами, а кровью евхаристии, то есть, по учению Церкви, кровью Самого Христа.
Покончив с Фотием, стали по очереди вызывать тех участников Фотиева собора, которые свидетельствовали, что Игнатий незаконно был избран в патриархи. Все каялись и говорили, что лжесвидетельствовали по приказу покойного императора Михаила III. На них наложили семилетнюю епитимию.
Затем вызвали участников кощунственных развлечений Михаила III с разыгрыванием шутовских процессий и т. п. Таких нашлось всего трое: они сказали, что царь заставил их в этом участвовать под страхом смерти или увольнения, а службу они оставить не могли, потому что им надо было кормить семьи. На них тоже наложили епитимии, на три года.
Собор принял несколько правил, по которым все клирики, посвященные Фотием, лишались своего сана. Запрещалось быстро возводить в церковные звания людей светских, как это произошло с Фотием. Было постановлено, чтобы оградить Церковь от вмешательства светской власти, что императоры и его представители не должны присутствовать при избрании епископов и вообще участвовать в каких-либо соборах, кроме вселенских. Епископам запрещалось униженно приветствовать царя и высокопоставленных вельмож, сходя с лошади и простираясь на земле, а вельможам и царям — принимать такие знаки поклонения.
На обратном пути в Рим на римских легатов напали славянские пираты и взяли в плен. Через год их удалось выкупить и возвратить домой, но подлинные акты Константинопольского собора, которые они везли в Рим, пропали бесследно.
Епитимия
Семилетняя епитимия для кающихся проходила в три этапа: «плачущих», «слушающих» и «стоящих в церкви». В первые два года «плачущие» не могли входить в церковь и должны были стоять во время службы за ее стеной. Затем они переходили в разряд «слушающих» и в течение двух лет могли стоять в церкви вместе с оглашенными, но лишались причастия. Последние три года «стоящие в церкви с верными» получали право на причастие, но только по церковным праздникам. В первые четыре года кающимся предписывался строгий пост: мясо и вино позволялись только по праздникам и воскресеньям. Потом пост смягчался: отказываться от вина и мяса следовало по понедельникам, средам и пятницам.
Рим и папа могли торжествовать. Император, патриарх Константинополя и представители всех восточных патриархий безоговорочно признали главенство римского епископа над Церковью. Возможно, более мудрый и умелый папа смог бы закрепить этот успех и со временем превратить его в традицию, объединив две половины Церкви под своим началом. Но Адриан II не справился с этой задачей. Решив, что дело уже сделано, он повел себя слишком резко и грубо и настроил против себя и императора, и патриархов.
Разногласия возникли уже во время последнего собора. На одном из его побочных заседаний, проходивших в императорском дворце, разбирался вопрос о Болгарской церкви. Делегация болгар обратилась к собору с просьбой решить, к какой Церкви она должна принадлежать — Восточной или Западной? Разгорелась жаркая дискуссия, в которой греки проявили неуступчивость. Легаты заявили, что Болгария относится к Латинской церкви, и запретили восточным патриархам даже обсуждать этот вопрос, поскольку все решения могут приниматься только папой, а Греческая церковь обязана безоговорочно подчиняться его решениям. Греки раздраженно ответили, что римляне сами откололись от империи и предались франкам, а теперь еще хотят ставить своих епископов в исконно греческой земле. Легаты с возмущением назвали их гордецами и обратились к Игнатию, напомнив, что папа вернул его на кафедру и теперь он должен слушать его во всем. Игнатий уклончиво ответил, что не собирается оскорблять Римскую церковь и будет действовать по справедливости. Но когда дело дошло до конкретных решений, восточные патриархи настояли на своем и забрали себе Болгарию, невзирая на протесты легатов. Этот вопрос стал камнем преткновения, который снова рассорил Восток с Западом.
После собора Игнатий оказался в трудном положении: большинство духовенства было за Фотия и не собиралось переходить на его сторону. В Церкви возник дефицит кадров, поскольку многие члены клира были посвящены в сан Фотием или его сторонниками и по постановлениям собора оказались низложены и отлучены от Церкви. Игнатий написал папе Адриану, жалуясь, что ему не из кого поставлять священников, и прося совета и помощи. Адриан занял жесткую позицию: решение уже принято и менять его он не намерен. Греческая церковь должна сама разбираться со своими проблемами. Главное, что от нее требуется, — вернуть Болгарию. Папа раздраженно писал императору: «Соепископ наш Игнатий дерзнул посвятить предстоятеля в страну Болгарскую, чему мы удивляемся, а вы, со своей стороны, тому благоприятствуете, чему мы изумляемся», — и грозил отлучением Игнатию, если тот не откажется от своих прав на Болгарию.
Дискуссия продолжилась при преемнике Адриана Иоанне VIII Император Василий, чувствуя разлад в Восточной церкви и надеясь на помощь папы, попросил его прислать в Константинополь своих легатов. Иоанн согласился, выразив уверенность, что представители римской кафедры умиротворят «сварливую» Константинопольскую церковь и заодно разберутся со всем, что сделано против «преимуществ римской кафедры» и вопреки ее обычаям. Ведь император, конечно, не желает ничего другого, как «увеличивать славу церкви Римской». А для этого нужно прежде всего вернуть ей Болгарию.
Что касается Игнатия, то папа Иоанн буквально забросал его письмами, требуя немедленно отозвать из Болгарии греческих епископов. В третьем письме он принял угрожающий тон. «Уже дважды я письмами увещевал тебя, чтобы ты довольствовался Константинопольским диоцезом, который дан тебе в силу авторитета Римской кафедры, и пределов этого диоцеза не должна преступать нога твоя». Но Игнатий, продолжал он, заплатил неблагодарностью своей благодетельнице, Римской церкви, «со своим серпом вторгся на ниву другого, присвоил себе древнюю Римскую епархию в стране Болгарской. Уже за это ты вполне заслужил лишения церковного общения, но ради снисхождения мы в третий раз обращаемся к тебе письменно и увещеваем тебя». Иоанн потребовал, чтобы все присланные Игнатием епископы и их помощники были в тридцатидневный срок возвращены в Константинополь. «Если же в течение тридцати дней все, посвященные тобой или твоими епископами, не покинут страны и ты не откажешься от власти над страной, то спустя два месяца, начиная с получения этого письма, ты будешь отлучен от евхаристии и будешь оставаться в таком положении столько времени, пока наконец не послушаешься наших декретов. Но если же, несмотря и на это, пребудешь упорен и непокорлив, не сделаешь требуемого, то, по суду апостольского авторитета нашего лишишься своего патриархата и общения нашей любви и потеряешь все права священства».
Фотий в это время находился в ссылке, страдая от одиночества и отсутствия книг, которые отняли у него суровые тюремщики. Он писал, что теперь его жизнь хуже смерти и он предпочел бы умереть. Несмотря на это, он вел обширную переписку с верными ему епископами, из которых ни один — историки отмечают это как удивительный и редкий факт — не отрекся от него и не перешел к Игнатию.
Василий тем временем пришел к убеждению, что интересы империи больше не связаны с Римом и что Рим — противник и соперник, а не союзник. Он поссорился с Людовиком II, который присвоил себе титул «римского императора», и был разочарован папой Иоанном, не обращавшим внимания на проблемы Восточной церкви и озабоченным только выгодой римской кафедры и возвращением Болгарии. Разлад в Церкви и упорство и стойкость фотиан заставили Василия вернуть Фотия из ссылки. Басилевс поселил его в Магнаврском дворце и сделал учителем своих детей. Реабилитированный Фотий основал новую школу, стал собирать библиотеку и писать научные труды. Патриарх Игнатий, тогда уже восьмидесятилетний старец, явился к Фотию во дворец, где, по рассказу Фотия, они «пали друг другу в ноги и взаимно просили прощения». Позже Фотий часто навещал больного Игнатия, который вскоре благочестиво скончался с молитвой на устах. Через три дня после его смерти Фотий снова стал патриархом Константинополя.
В 879 году в Константинополе был созван многочисленный собор (многими отцами Церкви называемый Восьмым Вселенским), на котором присутствовало 383 епископа, включая римских легатов. Папа Иоанн VHI через послов объявил на соборе об отмене всех прежних папских определений о Фотии: «Достопочтеннейшего Фотия мы признаем в патриаршем достоинстве и объявляем ему общение с нами». В знак любви и уважения он прислал Фотию полное священническое облачение: фелонь, стихарь, омофор и т. д. Такой поступок со стороны папы кажется странным и непоследовательным, но его легко объяснить политическими обстоятельствами. Италия в это время была почти полностью захвачена арабами. «Ярость сарацин так велика, — писал папа, — что никто не осмеливается выйти за ворота Рима». На Западе после Карла Великого царили разброд и хаос, и искать поддержки было не у кого. Иоанн видел в Византии единственного союзника, на которого можно положиться. Он рассчитывал получить от ромеев военную помощь, пойдя на уступки в церковных вопросах.
На соборе старались не вспоминать о прошлом, а говорить только о мире и согласии. Фотий вновь был признан законным пастырем Церкви. Собор подтвердил неприкосновенность Никео-Цареградского символа, отвергнув латинское искажение filioque, и признал независимость и равенство обоих престолов и обеих церквей, Западной и Восточной. О возможности избрания патриархов из мирян было сказано, что это крайне нежелательно, но допустимо в особых случаях. Легаты папы несколько раз пытались поднять тему Болгарии, но восточные епископы дипломатично ответили, что этот вопрос оставляется на усмотрение императора: проводить границы между патриархатами — дело царя, а не собора. При этом они заверяли, что папа получит даже больше, чем хочет, поскольку Фотия и папу связывает великая любовь; и вообще, нет никакой надобности разграничивать патриархаты, потому что римский папа и константинопольский архиепископ живут как бы одной душой и вместе правят христианскими народами, не различая, где чужое и свое. Еще одну спорную территорию, Иллирик, на соборе формально отдали под юрисдикцию Рима, но на деле оставили под контролем Константинополя.
Фотий был патриархом еще шесть лет и ушел в отставку добровольно, поссорившись с императором Львом VI Философом (Львом Мудрым), когда-то бывшим его учеником. Есть другая версия: Фотия обвинили в государственной измене, и, когда патриарх был в храме Св. Софии, к нему неожиданно подошли двое чиновников, зачитали указ об аресте и увезли в монастырь, где он и был заточен. После Фотия патриаршая кафедра досталась шестнадцатилетнему брату императора Стефану.