Воспитание ребенка в патриархальном обществе могло идти успешно лишь в том случае, если воспитатели ориентировались на выработанный этим обществом идеал — некий абсолютный критерий, на который, подобно эталонам мер и весов, равнялись все. Социализация ребенка во многом зависела от его соответствия принятой норме. Причем с особо жесткой меркой патриархальное общество подходило к женщине.
Воспитание неотделимо от учения, но начинается оно много раньше, с самого рождения ребенка, когда младенец безотчетно впитывает информацию об окружающем мире — своем положении в нем, статусе окружающих его лиц, получает поощрения или наказания, которые служат ему путеводной нитью в сложном мире и помогают выбрать правильный путь.
Учение начиналось рано, лет с четырех-пяти. Первой учительницей, как правило, была мать, которая обучала детей русской грамоте, началам французского языка и основам Закона Божьего. В случае, если семья была двуязычна, язык матери становился главным. Позже, когда учение становилось главным занятием детей, к ним приглашали гувернантку.
Как мы уже говорили, при воспитании и обучении детей важная роль отводилась дисциплине. Софья Ковалевская вспоминала, как в детстве приходилось вставать в семь, когда «на дворе только что начинает светать». По «английской манере» ее каждое утро обливали холодной водой. В случае провинности на спину прикалывалась бумажка, на которой крупными буквами была прописана ее вина. Подобной схемы в целом придерживались и в других семьях.
Особое внимание уделялось изучению иностранных языков, прежде всего, разумеется, французского. Знание иностранного языка было особым маркером, который сразу отмечал место человека в социальной иерархии. Безупречное владение французским сразу демонстрировало статус семьи девушки, подчеркивало ее образованность и светскость.
Важнейшим пунктом подготовки девушек была музыка. Музицирование — одно из главнейших женских очарований. Прекраснейшие страницы русской классической литературы посвящены музыке: вспомним, как Лиза и Варвара Павловна на два голоса поют «У дороги ива» (И. С. Тургенев. «Дворянское гнездо»), как влюбленный в Одинцову Аркадий наслаждается игрой на фортепиано ее сестры Кати (И. С. Тургенев. «Отцы и дети»), вспомним дуэт Лизы и Полины (А. С. Пушкин. «Пиковая дама»), волшебное действие голоса Наташи Ростовой на окружающих (Л. Н. Толстой. «Война и мир»), Casta diva в исполнении Ольги Ильинской и потрясенного «до изнеможения» ее пением Обломова (И. А. Гончаров. «Обломов»).
Одним из возможных прототипов Наташи Ростовой была Татьяна Кузьминская, сестра жены Толстого. В своих воспоминаниях она не раз говорит о музыке и пении. Именно Татьяне Кузьминской Афанасий Фет посвятил знаменитое стихотворение:
Ты пела до зари, в слезах изнемогая,
Что ты одна — любовь, что нет любви иной,
И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой.
В документах личного характера мы постоянно встречаем рассказы, свидетельствовавшие о глубоком знании европейской музыки, упоминания о посещении оперы, домашних концертах. Русские женщины с таким же нетерпением ожидали новых нот, как новых книг.
Легкость игры, мастерство пения обретались тяжким трудом. Рассказ Софьи Ковалевской о том, как проходили уроки музыки, почти дословно совпадает с воспоминаниями Анны Керн: «В большой зале наверху, в которой стоит рояль, температура весьма прохладная, так что пальцы мои коченеют и пухнут, и ногти выступают на них синими пятнами» — и так каждый день полтора часа, пока не закончится урок музыки.
Большое место в расписании занятий занимали танцы. Девушка должна была обладать легкой походкой, изящными и точными движениями, прямой, но естественной осанкой. Хорошая гувернантка обращала на эту сторону подготовки воспитанницы особое внимание: «В сумерках она (гувернантка. — Авт.) заставляла нас ложиться на ковер на полу, чтобы спины были ровны, или приказывала ходить по комнате и кланяться на ходу, скользя, или ложилась на кровать и учила нас, стоящих у кровати, петь французские романсы»{102}. Все это не отменяло знания народных музыки и танцев. Вспомним эпизод из «Войны и мира» — танец Наташи Ростовой в доме дядюшки после охоты.
Как правило, судя по мемуарной литературе, уроки танцев давались для детей из нескольких семейств сразу. Во время них дети знакомились между собой, учились общаться друг с другом: «...К нам приезжали учиться танцевать трое детей Марии Николаевны Толстой, сестры Льва Николаевича. Это были первые мои друзья детства — Варя, Лиза и брат их Николай»{103}.
Женщина патриархальной культуры не должна была сидеть сложа руки. Девушки воспитывались в уверенности, что безделье — неприлично. Бездеятельность, праздность безоговорочно осуждались. Академик Д. С. Лихачев вспоминал: «Характер у деда был тяжелый». Он специально «следил, чтобы никто в семье не сидел без дела и не «точил лясы». Приоткроет дверь в столовую, посмотрит на всех женщин тяжелым взглядом и иногда произнесет: «Ишь, дармоедки». Поэтому в обычае было в доме на всякий случай держать женщинам рукоделье на коленях. Заслышат шарканье дедушкиных туфель и схватятся — кто вязать, кто штопать, кто чинить что-нибудь»{104}.
В обеспеченных помещичьих семьях самим хозяйкам не было надобности заниматься починкой белья: здесь были распространены изящные рукоделия, мода на которые время от времени менялась. Было принято украшать вышивками кисеты для табака, домашние туфли, подушки, ширмы, скатерти, салфетки... Женщины своими руками изготовляли подарки близким — отцам, мужьям, братьям, другим родственникам и друзьям.
Это стало обычаем для русских дворянок. Присяжный поверенный Н. П. Карабчевский приводит пример столь же символичный, сколь и комический: его подзащитная Екатерина Брешко-Брешковская, знаменитая в будущем «бабушка русской революции», сидя в тюрьме в ожидании приговора, вышила полотенце «в малороссийском духе» со словами «memento топ» для своего адвоката{105}.
Девушки из небогатых семей непременно учились кройке и шитью. О старшей из сестер Берс, Лизе, девушке образованной, Татьяна Кузьминская вспоминала: «Она весь день занята. Теперь она учится кроить и шить и сама, по своей охоте, сшила себе платье, которое прекрасно сидело на ней»{106} (а ведь покрои платьев тех времен были сложны). Соня Берс, средняя сестра, получила, выходя замуж, в приданое знаменитую машинку «Зингер».
Иногда умение кроить и шить становилось для бедных дворянских девушек профессией, помогало им прокормиться.
Семья Александры Успенской разорилась после смерти отца. И тогда Александра стала зарабатывать — шить столовое и постельное белье, чехлы на мебель. «Шить я умела, — этому научила меня мать, я и белье, и платье сама шила для себя», — вспоминала мемуаристка{107}. Хорошо известно, как после революции, в эмиграции владение «женскими ремеслами» не только спасало людей от голодной смерти, но и становилось источником творчества.
Героини гончаровского «Обрыва» юные Верочка и Марфинька очень различаются по характеру, по жизненным целям. Одна с младых ногтей мечтает о замужестве, собственной семье, другая полна стремления к новому, неизведанному. Но обучены они одинаково: умеют кроить, шить. Девушки, не умеющие рукодельничать, то есть получившие неполноценное воспитание, прекрасно осознавали этот изъян. Вот что говорит тургеневская Ася: «Меня перевоспитать надо, я очень дурно воспитана. Я не умею играть на фортепьяно, не умею рисовать, я даже шью плохо». Знание языков, как она была уверена, картину исправить не могло. Асе вторит дочь миллионера из мужиков Мария Николаевна Полозова: «Я не учена, и никаких талантов у меня нет. Писать едва умею... право; читать громко не могу; ни на фортепьяно, ни рисовать, ни шить — ничего!» («Вешние воды»).
Особое значение в развитии женщин имело чтение. Вспоминается замечание Н. М. Карамзина, говорившего, что главная аудитория, для которой он пишет, — женская. Это не пустая фраза: мало кто может быть столь благодарным читателем, чем одаренная в эмоциональном смысле женщина, тем более что для женщин, жизнь которых была заключена в определенных рамках, чтение во многом заменяло реальность. Знание литературы, умение тонко ценить поэзию позволяло девушкам чувствовать себя на месте в светском обществе, литературных салонах. Начиная с Татьяны Лариной, героини русской литературы видели в поэзии способ выражения своих чувств.
В эпоху Просвещения чуть ли не каждый десятый женский портрет изображает модель за чтением, утверждает исследовательница{108}. Русские образованные женщины, судя по их дневникам, мемуарам и письмам, много читали. Вряд ли только галантность путешественника заставила Теофиля Готье, побывавшего в России в 1858–1861 годах, написать: «Женщины очень развиты. С легкостью, вообще характерной для славян, они читают и говорят на разных языках. Многие читали в подлиннике Байрона, Гете, Гейне, и, если их знакомят с писателем, они умеют удачно выбранной цитатой показать, что читали его произведения и помнят об этом»{109}. Исследователь констатировал: «при общении представителей того и другого пола влияние женщин на мужчину всегда бывает сильнее, чем мужчины на женщину. Но для этого у женщины должно быть образование. Литература — основа женского образования»{110}.
Девочек приучали вести дневник, чтобы систематизировать впечатления, научиться выражать мысли, подводить итог прожитому дню, видеть свои достижения и промахи. Ведение дневника — это прежде всего внимание к себе самой, своему душевному пространству, миру эмоций, самоанализ, привычка к постоянной рефлексии. «Писание дневника еще должно приучать тебя все глубже погружаться в недра своей души, чтобы отыскивать причины причин — не только дурных поступков своих, но и недобропорядочных побуждений...»{111} — говорил Николай Цевловской своей дочери. И она свято соблюдала его наказ.
Авторы дневников, этих личных документов, нередко вызывают читательское восхищение: прекрасный образный язык, наблюдательность, глубина психологических характеристик, бытовые зарисовки, картины природы, осмысление человеческого опыта, такт и житейская мудрость — все это показывает, насколько незаурядными были эти женщины. В качестве примеров назовем воспоминания Е. Н. Водовозовой, А. П. Керн, Т. Б. Пассек, Т. А. Кузьминской, Е. И. Жуковской, Екатерины Великой, Н. П. Грот, Н. Трухановой, А. Панаевой и, разумеется, «Рассказы бабушки», записанные ее внуком Д. Благово.
Потом, уже в XX веке, академик А. С. Орлов скажет академику Д. С. Лихачеву, что русский язык самый богатый и правильный у среднеусадебного дворянства{112}, а ведь из этого слоя вышли почти все наши писатели. Язык ребенка — это язык матери.