Важнейшую роль в семье играло сохранение соответствующей дистанции между всеми, кто не являлся в полном смысле ровней. Строгие правила этикета гласили: «Между мужем и женой, братом и сестрой, дядей и племянницей, кузеном и кузиной всегда должно чувствоваться расстояние, созданное различием полов: с одной стороны, необходимы скромность и сдержанность, с другой — уважение и предупредительность... фамильярность и совершенная свобода в дружбе может существовать между мужчинами или между женщинами, но немыслимы между мужчиной и женщиной»^{93}. Воспитывая юношу, старшие понимали, что растят будущего главу семьи, кормильца, чья обязанность в будущем защищать своих близких и заботиться о них, и потому он заслуживает особого отношения.

Сохранение дистанции между людьми, не находившимися в действительно близких родственных отношениях, оставалось правилом вплоть до 1917 года: «Отношения между светской молодежью казались нам простыми и действительно таковыми и были. Но какими «чопорными» кажутся наши тогдашние отношения современной молодежи! Никому из нас и на ум не приходило звать, особенно в лицо, наших дам уменьшительными именами. Я, как и все, называл моих бальных, восемнадцати-девятнадцатилетних дам (кроме родственниц, конечно) — «княжна», «графиня» или по имени и отчеству, если они не имели титула. Они все называли меня «князем»^{94}.

Безусловное почтение и послушание ожидалось от взрослых детей. Вронский, который свою мать не любил, тем не менее, «по понятиям того круга, в котором жил, по воспитанию своему, не мог представить других к матери отношений, как в высшей степени покорных и почтительных» («Анна Каренина»).

Будущий теоретик анархизма Кропоткин рассказывает в воспоминаниях о своей семье, в которой, согласно традициям дворянской среды, дети в сопровождении гувернера спускались вниз здороваться с родителями, целовали им руки, а «выполнив все это», «немедленно уходили к себе наверх. Эта церемония повторялась каждое утро»^{95}. Подобные сцены можно встретить у многих мемуаристов и, разумеется, в художественной литературе. Читаем у И. А. Гончарова: «Матап была строга и серьезна, никогда не шутила, почти не смеялась, ласкала мало, все ее слушались в доме: няньки, девушки, гувернантки делали все, что она приказывала... В детскую она не ходила, но порядок был такой, как будто она там жила... Матап, прежде нежели поздоровается, пристально поглядит мне в лицо, обернет меня раза три, посмотрит, все ли хорошо, даже ноги посмотрит, потом глядит, как я делаю кникс...» («Обрыв»).

Этот порядок, обыкновенный в дворянской среде, был воспринят во второй половине XIX века культурными купеческими семьями. Об этом вспоминает В. Н. Харузина, дочь состоятельного купца: «...Мама держалась далеко от детской — согласно укладу жизни того времени»^{96}. Ей вторит Е. А. Андреева-Бальмонт, тоже дочь богатого купца: «Родителей своих мы до восьми лет мало видели, так же как и старших сестер и братьев. К матери нас водили здороваться каждое утро на минуту. Войдя в ее спальню, мы подходили к ней по очереди, целовали ее в лоб, который она подставляла нам»^{97}.

Для хозяйки богатого дома и матери множества детей другой способ общения со своими, как правило, многочисленными отпрысками был невозможен, если она стремилась поддерживать определенный образ жизни и иметь досуг для множества дел: быть ухоженной, всегда нарядной, вести дом и хозяйство, присматривать за прислугой, следить за учением детей, подбирать учителей, принимать гостей и наносить визиты, а еще следить за литературными новинками, бывать на концертах, выставках, в театре (если речь идет о столичных жительницах). Множество детей, широкий круг домочадцев, большое патриархальное хозяйство отнимали все силы матери-хозяйки.