В литературе встречаются многочисленные рассказы о том, что мать не была ласкова с детьми, об отчужденности между детьми и родителями. Общий уклад патриархальной семьи исключал близость между родителями, стоявшими на самом верху, и теми, кто занимал низшие ступени семейной иерархии, — детьми. В том, что между родителями и детьми зачастую существовала большая дистанция, немалую роль играл фактор многодетности. Так, мать мемуаристки Водовозовой Цевловская прямо говорила: «Женщина, рожавшая шестнадцать раз, не может быть нежной матерью». Также важное значение имели патриархальные представления о том месте, которое занимают в семье и обществе дети.
Отец институтки Александры Гонецкой «не только ни разу не навестил ее, но, будучи человеком весьма зажиточным, не посылал ей даже ни гостинцев, ни денег, хотя по натуре вовсе не был скупым. Он не выказывал ни жене, ни дочери никаких чувств, так как находил, вероятно, что простые человеческие отношения к близким могут уронить в их глазах его авторитет главы семейства... Он наставительно и торжественно внушал ей, что она обязана видеть в нем только отца, а не свою «подружку-милушку»... Ни малейшего спора не только с дочерью, но и с женою он не допускал, усматривая в этом унизительную для себя фамильярность»{86}.
Конечно, взаимоотношения отца и детей часто принимали и иной характер, но общим все равно было сохранение дистанции со стороны отца, чувство почтения и страха со стороны детей. Мы уже приводили подобного рода свидетельства современников, и этот ряд можно продолжать, кажется, до бесконечности: «Отец любил меня страстно, но в обращении со мной он был необыкновенно сдержан, а я боялся его более, нежели любил» (Д. Н. Свербеев), «В семье нас держали строго, очень строго» (В. Н. Фигнер), «Папй мы боялись, несомненно, больше, чем меня — мои дети» (С. Е. Трубецкой); можно вспомнить и множество примеров из русской классики — от княжны Марьи Болконской до героя тургеневской «Первой любви», который имеет отчетливые автобиографические черты, и т. д., и т. п. В рассказах об отце патриархальной семьи очень часто мемуаристы упоминают глагол «бояться».
Ничем в этом смысле не отличалась от классических русских патриархальных семей и «первая семья», как сказали бы современные политологи. Николай I очень любил своих детей, играл с ними, что было для них настоящим праздником, умел быть по-настоящему обаятельным в кругу семьи, но при этом сыновья, особенно наследник, Великий князь Александр Николаевич, отчаянно боялись отца.
Традиционная культура — культура ограничений — держалась на соблюдении правил в соответствии с семейной и общественной иерархией. Так повелось издревле. «Любя сына, сокрушай ему ребра», «беречь розгу — портить ребенка», — учила древнерусская педагогика. «Обращаясь к непосредственным рекомендациям относительно «попечения о чадах», встречающимся в древнерусской дидактической литературе, необходимо заметить, что они крайне однообразны и основаны на представлениях о жесткой внутрисемейной субординации, а также сугубо репрессивных методах воспитания... Детям, соответственно, предписывается абсолютное послушание родителей: брань и злословие в отношении отца и матери считается тягчайшим грехом. Вряд ли эти и подобные им этико-педагогические декларации были общеобязательной практической нормой, однако нет сомнения, что и в домосковской Руси, и в XV–XVII веках беспрекословное подчинение родителям, поддерживавшееся и устным внушением, и телесными наказаниями, было основой отношений внутри семьи»{87}.
Как вспоминает мемуарист, во времена его детства «в большом ходу были ременные плетки, продававшиеся в игрушечных и щепяных магазинах, и эти плетки даже дарили детям на елку... и по девочкам ходила розга и плетка. Мать моя тоже не делала исключения для моих маленьких сестер. Плетка имела гражданственность, была какой-то непременной принадлежностью воспитания и учения... Делалось это добродушно, без злобы, но делалось»{88}.
Как утверждают исследователи, в XIX веке регулярным физическим наказаниям в воспитательных целях подвергались более 90 процентов детей, и этот показатель снижался очень медленно: к концу XIX века цифра уменьшается до 30 процентов. Даже в начале XX века в российском законодательстве сохранялась статья, которая давала право родителям без всякого суда подвергать своих детей тюремному заключению от двух до четырех месяцев (Уложение о наказаниях, ст. 1592).
Споры о том, уместны ли физические наказания при воспитании детей, ведутся со времен Жан-Жака Руссо. Эта тема очень болезненна, она каждого задевает за живое — все мы были детьми, у многих есть дети, — и любая точка зрения неизбежно вызывает отпор, порой весьма эмоциональный.
Гуманистические идеи, проповедующие полный отказ от физических наказаний детей, завоевали особенную популярность в середине XIX века, когда, как говорят социологи, «проективно-репрессивная» модель воспитания сменилась «либерально-диалогической».
Ныне социологи говорят о большом числе детоцентристских семей в России. Ребенку в такой семье, пока он мал, оказывают избыточное внимание: его наряжают в недешевые ныне наряды, еще в младенческом возрасте отдают в специальные «продвинутые» группы с дорогостоящими педагогами, предлагающими «развивающие практики», задаривают множеством игрушек. Фактически в такой ситуации ребенок сам превращается в игрушку старших. С ним тетешкаются, пока он не требует подлинной заботы. Но вот ребенок вступает в подростковый возраст, «именно тот возраст, в котором так много опасностей», как говаривала графиня Ростова. А подросток совсем не так мил, как малыш, и требует гораздо больше сил и настоящей, очень серьезной душевной работы. На это многих родителей уже не хватает, тем более если дети не оправдывают их честолюбивых надежд. Бремя же родительского честолюбия особенно велико, если ребенок в семье один (а это — самая распространенная ситуация).
Хорошо воспитанный ребенок патриархального общества не имел привычки брать со стола лучший кусок, капризничать, он придерживался жесточайших табу (например, не мог повышать голоса, а тем более поднять руки на отца и мать); еще он очень хорошо осознавал, что занимает подчиненное место в семейной иерархии. Отношения взрослых и детей безусловно строились по системе господство — подчинение. Права родителей не подвергались сомнению; повторялась максима: кто умеет подчиняться — сумеет и повелевать.
Современный ребенок из детоцентристской семьи, разумеется, ощущает себя совершенно иначе — ведь мир вращается вокруг него. В некоторых обществах (например, в США) обыкновением стала другая крайность, ставящая под вопрос святость семейных отношений вообще (когда ребенка поощряют подавать в суд на своих родителей даже за легкое «физическое насилие»). Это вторжение в интимнейшую сферу человека подрывает самые основы семьи.
Несколько слов в сторону:
иерархия
Представление об иерархии в самом широком смысле крайне важно для человека — речь идет, разумеется, не только о выстраивании членов сообщества по рангу в соответствии с их значимостью: это и иерархичность всех предметов и явлений окружающего мира, осознание их степени значимости и co-подчиненности, умение отделять важное от второстепенного. Понимание иерархии вещей и людей и собственного места в этой совокупности помогало личности адаптироваться в сложном мире, не растрачивать силы на поиск очевидного, давало ощущение стабильности.
Да и родная речь — русский язык — имела разработанную грамматическую форму, отражающую социальную иерархию. Обращение на «вы» и по отчеству само по себе предполагало признание старшинства и авторитета того, к кому обращаются. Во французском и немецком языках также существуют местоимения «вы» и «ты», а в английском — только «вы» (you), хотя широко распространено заблуждение, будто в английском языке есть только «ты».
В последние годы мы наблюдаем, как исчезает из употребления отчество, что может привести к непредсказуемым последствиям в отношениях внутри, к примеру, трудовых коллективов: естественные в таких случаях отношения господства и подчинения нарушаются на уровне языка — на бессознательном уровне. Пожалуй, остались две профессии, где употребление отчества сохраняется, — это врачи и учителя. Красноречивый факт.
Некогда Лев Толстой стремился ввести гуманистические правила в Яснополянской школе. Его педагогический эксперимент, просуществовав короткое время, провалился: утопией оказалось пресловутое равенство ученика и учителя (подобную же ошибку совершают матери, стремящиеся играть роль «подружек» своих дочерей, которые нуждаются именно в матерях, подружки у них и так есть). Известно, что судьбы многих бывших воспитанников школы в Ясной Поляне складывались неудачно, им трудно было найти свое место в социуме, сравнительно высок был среди них и процент самоубийств.
Нарушение чувства иерархии в широком смысле вызывает неврозы, беспокойства, колеблет уверенность в себе и окружающем...
Пока существует семья, будет сохраняться и репрессивная модель воспитания. Воспитатель и воспитуемый в принципе не могут находиться на равных, восприятие ребенком новых знаний и навыков — дело трудное, оно возможно лишь при наличии авторитета старшего. Старший и младший в процессе обучения и воспитания ведут диалог, но это отнюдь не диалог равных. В подавляющем большинстве случаев для воспитания детей необходим жесткий контроль, принуждение, каждодневный труд воспитателя и ученика. Это особенно хорошо известно родителям великих музыкантов, тренерам, вырастившим выдающихся спортсменов.
Это отношение к воспитанию детей ярко проявлялось в учебных заведениях. И для женских, и для мужских заведений были характерны жесткая дисциплина (для мальчиков она была особенно суровой), постоянный надзор, напряженный трудовой ритм, отсутствие излишеств в еде и роскоши в одежде, продуманная система наказаний, выработка гигиенических навыков. Воспитание традиционно основывалось на системе запретов и ограничений; более жестким, даже жестоким оно было в кадетских корпусах, где готовили будущих офицеров, более мягким, исключающим физические наказания, — в Мариинских женских институтах (наиболее гуманным учебным заведением для мальчиков был университетский Благородный пансион в Москве{89}).
Воспитание в патриархальной семье XIX века проводилось жестко, неуклонно, по отработанной всем известной схеме. И мальчики, и девочки воспитывались с младых ногтей в соответствии с семейной иерархией, незаметно впитывая всеми порами, как родную речь, все тонкости социальной организации общества.
Хотя общество быстро менялось, многие черты прошлого сохранялись. В купеческой ли семье, крестьянской, мещанской или дворянской — порядки были схожи. «Батюшка продолжал быть со мною строг, и я девушкой так же его боялась, как и в детстве. Если мне случалось танцевать с кем-нибудь два раза, то он жестоко бранил маменьку, зачем она допускала это, и мне было горько, и я плакала. Ни один бал не проходил, чтобы мне батюшка не сделал сцены или на бале, или после бала. Я была в ужасе от него, не смела подумать противоречить ему даже мысленно»{90}, — вспоминала А. П. Керн.
И в купеческой, и в дворянской семье обыкновенно «мальчики имели больше свободы и независимости. Правда, в ученьи с них требовали больше, чем с девочек...»{91}. Сыновья сами могли выбирать круг своего общения, посещать множество мест, в которые девушкам доступа не было, читать любые книги, вести переписку с разными лицами.
Свободнее были мужчины и в выборе невесты. Для девушек правила были иными. Главным достоянием барышни была ее чистота. Замуж могла выйти и некрасивая, и бесприданница — если удача будет на ее стороне; но девушка, уронившая себя, унижала всю свою семью. Поведение девушки должно было быть безупречным, ее манеры не должны были давать повода сомневаться в ее нравственности. Остаться с чужими мужчинами наедине, одной выходить на улицу, вступать свободно в переписку, даже с подругой, — все это было исключено. С девушкой постоянно кто-то был, а переписка ее просматривалась. Соблюдать все эти условия было прямым родительским долгом. Старый князь Болконский, прекрасно понимая высоконравственный характер своей дочери, тем не менее время от времени читал ее письма к подруге Жюли.
Девушка обязана была всегда находиться в поле зрения старших. Здесь, пожалуй, на ум приходит народное опасение «как бы в подоле не принесла». Постоянными были замечания: «если будешь плохо себя вести, никто замуж не возьмет», «в девках останешься» и т. д.
Важнейшее значение для социализации человека имело обыкновение окружающих взрослых говорить ему правду без прикрас. Ребенка не щадили — девочке, к примеру, повторяли, и часто с любовью: «Ты, можно сказать, круглая сирота, не одарена красотою, стало быть, только одним можешь сделаться приятной людям: образованностью, умом и добротою»{92}. В этом не было жестокого отношения к ребенку, напротив — присутствовало осознание своего долга перед ним...
Здравый смысл диктовал необходимость подготовить сознание подростка к будущим трудностям, к возможности перемен, научить воспринимать их как должное, воспитывать трезвое, не мифологическое отношение к жизни. Деньги, приданое, служба и карьера, богатство и бедность, особенности характера и тонкости семейных взаимоотношений — все эти категории обсуждались откровенно. И поэтому вхождение во взрослую жизнь не сопровождалось такими сложностями, как нередко бывает в современном обществе.