Воспитание невозможно без идеала. И такой идеал воспитания патриархальной девушки самым подробным образом был прописан в знаменитом «Домострое». Обращает на себя внимание всесторонняя продуманность образа девушки, жесткость предъявляемых к ней требований. «Домострой» называет такие необходимые для девушки черты: приветливость, кротость, терпение, приятность, обходительность, услужливость, девственное целомудрие, сострадательность, милосердие, стыдливость (особо оговорена способность краснеть), бережливость и довольство тем, что имеет, благотворение, благодеяние и щедрость, воздержание в еде и питье, верность и правдивость. Девушка должна почитать отца и мать, охотно слушать других, сохранять чистоту телесную, укрощать свои желания и хотения, а в целом — во всем держаться разумного. Таков идеал девушки патриархального общества.
Девочка с куклой.
Фото из архива Ф. А. Петрова.
Конец XIX в.
Временем решительной и жесткой ломки традиций стала Петровская эпоха. То новое, что требовалось теперь для социализации человека, нельзя было получить лишь благодаря дедовским преданиям и бабушкиным поучениям, ведь и зрелые люди не слишком хорошо ориентировались в быстро изменявшемся мире. В 1717 году впервые вышло пособие, которое должно было помочь закрепить в юных умах правила поведения хорошо воспитанного молодого человека — «Юности честное зерцало». Составленный сподвижником императора Петра Я. В. Брюсом свод правил был ориентирован на воспитание современного русского европейца.
Показательно, что первые же строки «Зерцала» отсылают к наиболее древнему своду этических норм — Библии, предписывая «отца и матерь в великой чести содержать». Это первое и главное правило неоднократно перетолковывается на других страницах. «Честное зерцало» наставительно твердит о том, что отрок должен придерживаться золотой середины, не быть ни скупым, ни расточительным, не злословить, не предаваться блуду, игре или пьянству, всегда быть «добрым, прилежным и трудолюбивым». Все это вечные и определяющие нормы для людей разных культур.
В сущности, по-настоящему новое, что появляется на страницах «Зерцала», — это правила поведения молодого человека в обществе, в свете. В петровской России появляется человек общественный, и этот человек должен уметь себя вести в изменившихся и усложнившихся условиях, играть разные роли, точно находить верный тон в общении с равными себе, с вышестоящими и слугами. Патриархальная простота нравов исчерпывала себя, жизнь изменялась и буквально на глазах все более усложнялась.
Основными достоинствами юной девушки всегда были скромность, послушание, целомудрие, религиозность, трудолюбие, хозяйственность, миловидная внешность. Помимо этого, разумеется, важнейшее значение имело приданое и достойная родня. Послепетровская эпоха добавила к этому списку определенный уровень образованности, для каждого сословия свой.
Время вносит свои коррективы. В семье наиболее значительным лицом становится ребенок. Семья всерьез занимается подготовкой детей, которые должны теперь не просто повторять опыт родителей, а овладевать новыми знаниями и умениями, дабы поддерживать свой социальный статус. Отныне проявляется особый, пристальный интерес к воспитанию, распространяется представление о том, что детей надо специально учить, готовить, уделять этому особое внимание. С конца XVIII века воспоминания непременно содержат подробный рассказ о годах учения. В журнале за 1802 год мы встречаем красноречивую фразу о том, что сейчас «времена, когда редкий в России не занимался мыслию о распространении просвещения и способах к оному...»{70}.
В пространстве традиционной культуры гендерные роли были определены четко. В традиционной семье главное место среди детей отводилось наследнику, первенцу. Как правило, именно мальчикам уделялось больше внимания, будь то семья крестьянина, купца или царя. Мальчики подготавливались к роли мужчины — главы семьи. Взрослый сын в случае смерти или тяжелой болезни отца должен был занять его место во главе семьи, принять все его заботы на себя. В своих воспоминаниях В. В. Вересаев пишет: «...Семья наша была большой, детей нас было восемь человек, мы росли, расходы наши увеличивались. Часто, по-видимому, отцом овладевало отчаяние, что он не сможет сам поставить на ноги всех детей, и иногда он говорил нам, старшим двум братьям: «Я воспитал вас, а ваше дело будет, когда я умру, воспитать младших братьев и сестер»{71}.
Что же нового появляется в воспитании девочки? То же, что и в воспитании юноши, — «науки и искусства», которые помогали наладить ей контакт с современным миром и обществом: прежде всего современный этикет, иностранные языки, литература, музыка, танцы. Все это до середины XIX века предназначалось едва ли не исключительно дворянским девушкам; результаты этого воспитания были отчетливым социальным маркером, который демонстрировал принадлежность к сословию.
Обучение детей, подготовка их к будущей жизни, социализация — искони были важнейшими функциями семьи, но теперь эти задачи настолько усложнились, что далеко не каждая семья могла справиться с ними сама. Родителей, которые оказывались в состоянии нанять учителей разного профиля, находилось немного. Понадобились частные и государственные школы, помощь родственников или соседей. В наибольшей степени государство было озабочено подготовкой юношей — будущих офицеров и чиновников. Поэтому сначала возникли ориентированные на мальчиков военные корпуса (в 1731 году был открыт Сухопутный Шляхетный корпус), появился университет и его гимназии в Москве (1755). Но очень скоро, уже в 1764 году, в Петербурге был открыт первый Институт благородных девиц, за которым последовали и другие женские учебные заведения. В конце XVIII века в России раньше, чем в других странах, начинает складываться система женского образования: институты, пансионы, епархиальные училища, наконец, с середины XIX века — женские гимназии. Сохраняется и домашнее образование.
Излишняя ученость в глазах общества могла только повредить девушке, создать ей репутацию «синего чулка»{72}. Образованнейший человек александровского времени, долго живший в Петербурге Жозеф де Местр пишет дочери: «Самый большой порок для женщины, милое мое дитя, быть мужчиной... Ты хорошо знаешь, милая моя Адель, что я не враг просвещения, но во всех вещах надобно держаться середины: вкус и образование — вот то, что должно принадлежать женщинам. Им не надобно стремиться возвысить себя до науки, и не дай Бог, чтобы заподозрили их в таковой претензии. Что же касается до приличного им образования, то надлежит строго соблюдать меру: дама, а тем паче девица, может дать понять о нем, но никогда нарочито оное не должна показывать»{73}.
Учебная программа в женских и мужских учебных заведениях различалась по набору предметов и глубине их изучения. При обучении девочек наибольшее внимание уделялось языкам (в том числе русскому в институтах благородных девиц), музыке, литературе и танцам, гораздо меньшее — естественным наукам и математике. Этот подход, без всякого сомнения, отражал не только общественные стереотипы, но и реальные потребности жизни. Василий Андреевич Жуковский в 1824 году писал главной надзирательнице при воспитании наследника Великого князя Александра Николаевича графине Ю. Ф. Барановой: «План учения для Великих княжон тот же, как и для Великого князя, с той только естественною разницею, что предметов учения должно быть гораздо менее»{74}.
Однако то и дело мы встречаем упоминания о том, что в культурных семьях дочерям дают основательное образование, не боясь сделать их «синими чулками». Больше возможностей найти квалифицированных преподавателей предоставляли столицы. Известно, к примеру, насколько были популярны в качестве домашних учителей профессора Московского университета; они преподавали науки во многих дворянских семьях, в том числе и девушкам. Так, университетские преподаватели Н. И. Надеждин, Ф. Л. Морошкин, М. А. Максимович, С. Е. Раич давали уроки сразу двум старшим детям семьи Сухово-Кобылиных: Александру, будущему драматургу, и Елизавете, будущей известной писательнице (в замужестве Салиас де Турнемир). По страницам воспоминаний С. П. Жихарева (начало XIX века) рассыпаны сведения об уроках, которые брали у университетских преподавателей девицы хороших московских фамилий: графини Гудович, сестры Скульские, Извекова, сестры самого мемуариста и др.{75}
Общество начала XIX века усвоило и пропагандировало важнейшую идею: главная задача женщины — воспитание и образование детей. Жозеф де Местр писал дочери: «Женщины не изобрели ни алгебры, ни телескопа, ни очков, ни парового насоса, ни вязального станка и т. д.; но зато они делают нечто более великое сравнительно со всем этим: на их коленях образуется то, что есть самого лучшего на свете: честный мужчина и порядочная женщина. Когда девица хорошо воспитана, послушна, скромна и набожна, она вырастит детей, которые будут похожи на нее, а это и есть величайшее в свете творение. Ежели не выйдет она замуж, то, обладая всеми сими внутренними достоинствами, она так или иначе принесет пользу окружающим»{76}. Роль матери начинает пониматься более широко: она не только воспитывает, но и учит (и учится) сама, подбирает учителей своим детям. Именно уровень образования матери оказывал определяющее влияние на домашнее обучение ее детей. Образованная мать продумывала учебную программу, выбирала учителей, следила за уровнем преподавания, обсуждала с детьми прочитанное и пройденное.
Полтораста лет назад в русском обществе возникло убеждение, лучше всего выраженное великим хирургом Н. И. Пироговым: какова мать, таково и общество. Педагоги и публицисты той эпохи повторяли: «Как бы ни была сложна задача мужского воспитания, но воспитание женское представляет еще более сложную педагогическую задачу — это обязанности матери будущего семейства, гражданки, воспитательницы будущего поколения»{77}. Воспитанник Московского университета Пирогов, привлекая внимание общества к женскому образованию, продолжал университетскую традицию. Задолго до эпохи реформ, во второй половине XVIII века, кружок университетских просветителей обращал особое внимание на женскую читательскую аудиторию. Уже тогда подчеркивалась роль матерей в воспитании новых поколений, в частности просветитель Н. И. Новиков «чрезвычайно высоко ценил влияние женщин на образование ума и сердца людей и говорил: «грамотная мать и в игрушку будет давать своему дитяти книги, а таким образом и мы пойдем вперед с молоком, а не с сединами». Поэтому он был всегда покровителем всякой женщины, занимавшейся чтением русских книг, во время издательской деятельности своей с особенной охотой печатал литературные труды женщин и входил в письменные сношения с теми дамами и девицами, которые занимались словесностью и науками»{78}. Это мнение разделяют и современные педагоги, полагающие, что «успеваемость ребенка зависит от образования матери».
Родители девочек предпочитали, при возможности, давать дочерям образование дома. И лишь введение массовых женских гимназий — реформа исключительно успешная — в середине XIX века окончательно переломило традицию. В больших семьях детей делили на группы — по возрастному, а не по половому признаку. Этот порядок был удобен и выработан самой жизнью; его придерживались как в аристократических, так и совсем простых семьях. Дочь Л. Н. Толстого рассказывает, что «наша детская компания разделялась на две группы — больших и маленьких — big ones и little ones»{79}. В доме князей Львовых «дети делились на три серии — двое старших братьев, Алексей и Владимир, и двое младших, Сергей и я, между этими сериями 10–12 лет разницы, и сестра Мария, младше меня на четыре года»{80}. Такой же порядок, как вспоминает советский литературовед, был обыкновенным некогда и в семье его отца: «Четырнадцать человек детей моего деда были разделены бабушкой на три отряда: когда одни ели, другие учились, третьи гуляли»{81}.
В семьях с большим числом детей, как правило, совместное обучение мальчиков и девочек продолжалось до подросткового возраста. Затем для мальчиков приглашались учителя, с ними рядом появлялись гувернеры, и с этого момента они существовали в своем особом мире: «...Мальчики от меня отошли. Я с ними виделась редко. Они жили внизу с Федором Федоровичем»{82} и отныне не посвящали сестру в прежде общие игры и разговоры. И это понятно — мальчиков готовили к поступлению в университет или к военной карьере.
Купечество сохраняло привычный уклад и в конце XIX века. В старинных купеческих семьях предполагалось, что мальчики должны, продолжая традицию, стать купцами, научиться получать хорошие доходы, развивать дедовское дело. Для этого их учили «писать по-русски не столько правильно, сколько по-конторски красиво, считать, знать четыре арифметических правила, счеты, учитывать векселя». Многие вели торговлю с немцами и поэтому мальчиков обучали немецкому. Получение более глубокого образования не приветствовалось — как утверждали в этой среде, «наука плохо кормит». Более того, считалось, что, если юноши будут слишком хорошо образованны, они начнут «брезговать» отцовским делом, и тогда оно будет обречено{83}. Купеческие дочери должны воспитываться в строгости, быть послушными и скромными, уметь вести хозяйство. Их, как правило, обучали дома.
Подобный подход был общим для патриархальных семей разных сословий. Характерные результаты показало анкетирование, проведенное среди крестьян Центральной России в начале XX века, незадолго до революции. Отцы семейств в целом за получение детьми образования, но если против обучения мальчиков высказалось всего 4 процента, то обучение в государственных школах девочек вызывало возражение уже у 20 процентов. Причем девочек, по мнению анкетируемых, следовало обучать в гораздо меньшем объеме, им достаточно знать молитвы, немного читать и писать; их учение должно было носить религиозно-нравственный характер, дабы подготовить их к роли будущих матерей и воспитательниц детей{84}.
Были, однако, и противоположные примеры, когда отцы, сами не получившие настоящего образования, великодушно стремились дать его своим дочерям. Во время ревизии Борисоглебской женской гимназии с родителями учащихся беседовал инспектор учебного округа. Среди его собеседников были местный купец, сам не получивший никакого образования, и полицейский урядник, также человек малообразованный, но гордившийся своей дочерью, которая получала высшие баллы по всем предметам. В этой гимназии к моменту ревизии учились 246 гимназисток, из них 76 процентов принадлежали к купеческому, мещанскому и крестьянскому сословиям{85}.