В 1870-е годы, проезжая по старым московским кварталам, где жили дворяне, современник видел явственные следы разорения дворянского сословия: «Он видел кругом одно падение... Каждый раз, как он попадает в эти края, ему кажется, что он приехал осматривать «катакомбы». Он так и прозвал дворянские кварталы. Едет он вечером по Поварской, по Пречистенке, по Сивцеву Вражку, по переулкам Арбата... Нет жизни. У подъездов хоть бы одна карета стояла. В комнатах темнота. Только где-нибудь в передней или угловой горит «экономическая» лампочка...» (П. Д. Боборыкин. «Китай-город»).
Но разорение помещичьего сословия не привело к исчезновению в городах особняков и односемейных домов, окруженных садами. При этом уже с 1830-х годов начиналось строительство доходных домов. Горожане нуждались в жилье, и рост этажей вверх был неизбежен.
Жизнь в городской квартире влекла за собой изменение домашнего уклада. Пространство квартиры — не то что собственный дом. Квартира замкнута в своих границах, а дом имеет выход в сад, и тем самым пространство не только увеличивается, но и имеет другое качество: человек не отчуждается от природы так радикально, как в многоэтажке.
В городских домах было то, чего не знали деревенские жители, — черная лестница, «слабая сторона существования петербуржцев, вечный источник беспокойства и хлопот для полиции и санитаров, изнанка жизни. Однажды какой-то философ выразился так: «Если хочешь знать, как живет петербуржец, — изучай его с черного хода!»{396}. По черной лестнице передвигалась прислуга, поднимали вверх дрова, на черной лестнице располагались уборные. Черная лестница, темная, грязная, была, как писали журналисты, «сущая клоака грязи и заразы», здесь всегда плохо пахло. У выхода с черной лестницы устраивали помойную яму и канализационные выходы: «приемники для отхожих мест сплошь и рядом устраивались чуть ли не под самым жилым помещением, без всяких приспособлений к их проветриванию»{397}.
Мало кто из горожан владел недвижимостью в городе — домовладение было большой редкостью. Так, в Петербурге домовладельцев насчитывалось всего полпроцента населения, в Москве их было немного больше. Сдача жилья в аренду не являлась для них исключительным средством получения дохода — в Москве таких было около 50 процентов домовладельцев, и около 70 процентов насчитывалось в других городах{398}, остальным приходилось искать дополнительный заработок. Даже элита чиновничества снимала квартиры — лишь 4 процента высших государственных служащих имели собственное жилье в столице.
С середины августа на воротах дворов и в окнах домов вывешивали «билетики» — объявления о сдаче жилья. Значительное число домовладельцев организовывали пансионы — сдавали комнаты и квартиры «с дровами» и со столом, и это было большим подспорьем в бюджете. Немало женщин (вдовы чиновников, офицеров) сделали сдачу комнат своим промыслом{399}.
В начале XX века ситуация на рынке жилья складывалась так, что специалисты делали однозначный вывод: «Домовладение как способ извлекать прибыли — вот усиливающаяся тенденция городского влияния. Квартиры дорожают»{400}, и эта картина хорошо нам понятна.
Новой чертой городской жизни становится самостоятельно живущая женщина «из хорошей семьи». Женщины-курсистки начинают жить так, как уже давно жили студенты: снимались квартиры на несколько человек, велось общее хозяйство. Так, в 1873 году в Киеве возникла «коммуна интеллигентной молодежи», в которую входили студенты и девушки, учившиеся на акушерских курсах. Они сняли две большие комнаты и кухню в светлом, сухом полуподвале. Жильцы часто сменялись, у них останавливались участники «молодежного революционного движения». В этой коммуне было принято самим убирать за собой, из прислуги была лишь кухарка{401}. Питирим Сорокин, студент университета Шанявского, подрабатывавший репетиторством, снимал с друзьями комнату в квартире, а в трех остальных жили студенты и две курсистки-бестужевки и хористка Народного дома{402}. Подобным образом устраивали свою жизнь подавляющее число студентов и студенток.
В. Маковский. Вечеринка. 1897
Дворянский уклад был воспринят только незначительной частью «нового» общества. Демократические слои, которые активно вовлекались в общественную жизнь во второй половине XIX века, в большинстве своем не получили достойного воспитания, не имели хороших манер, гигиенических привычек и в одночастье приобрести культурный навык не могли. Для них дворянская культура являлась не просто чужой, но, более того, воспринималась как враждебная и вызывала отторжение. Ненависть к барству, к элите, переносилась и на дворянскую культуру во всей ее совокупности.
«Новые люди», противопоставляя себя элите, культивировали свои недостатки, возводя их в разряд достоинств. «Опрощение во всем обиходе домашней жизни и в привычках считалось необходимым условием для людей прогрессивного лагеря... Каждый должен был одеваться как можно проще, иметь простую обстановку; наиболее грязную работу, обыкновенно исполняемую прислугою, делать по возможности самому»{403}.
Владимир Маковский, написавший «Вечеринку», не льстит своим персонажам. На полотне — стол с нечищеным самоваром, прямо на скомканной бумаге свалена закуска, рядом стаканы с недопитым чаем. На переднем плане стоит, сгорбившись, молодой человек в толстовке. Его руки засунуты в карманы, штаны пузырятся на коленях, волосы всклокочены. В центре композиции — молоденькая девушка в темной юбке и глухой блузке, самозабвенно декламирующая что-то наизусть. Пол комнаты усыпан мусором и окурками. Каждый жест, поза персонажей, каждая деталь интерьера — все это бьет в глаза, противоречит нормам традиционного общества. Эта неряшливость, безбытность не случайна — она декларативна. Подобную же обстановку описывает и художественная литература: «Всюду — и на паркетном полу, и на столах, и между бумагами, валяются окурки папирос. Хотя все комнаты оклеены всего несколько месяцев, но местами обои оказываются уже сорванными или обрызганными чернилами. Брызги чернил также не пощадили ни сукна конторских столов, ни зеленый репс редакторских диванов» (С. В. Ковалевская. «Нигилист»). Молодые люди, собравшись на вечеринку, собирают наскоро на стол. Соседка подает юноше кусок колбасы: «Нужно бы покрасивее, да лучше не умею. — Бросьте это... Вы все убиваетесь по отсутствию красоты, а вам бы давно пора понять, что настоящая красота в том, чтобы избавить человека от голода»{404}, — даже простой бутерброд для «нового человека» становится поводом для провозглашения своего кредо. Таков был общественный настрой, заражавший широкие слои молодежи: «Я помню, с каким шиком и смаком две барышни уписывали ржавую селедку и тухлую ветчину из мелочной лавки, и я убежден, что никакие тонкие яства в родительском доме не доставляли им такого наслаждения на студенческой мансарде»{405}.
«Равнодушие ко всем благам быта чисто спартанское», — типичная особенность идейной русской интеллигенции начиная с 60-х годов XIX века, когда даже «новые тюлевые занавески казались развращающим мещанством»{406}. Наиболее ярко эти взгляды выразила писательница и мемуаристка Е. Н. Водовозова: «У нас небольшие достатки, а если бы и были лишние деньги, нам стыдно было бы бросать их на такой вздор, как обстановка. Особенно это стыдно теперь, когда народ пухнет от голода!.. По части обстановки, одежды и всяких житейских удобств в молодом поколении уже выработано два непоколебимых принципа: человек должен иметь только то, без чего он не может обойтись, и постоянно стремиться к тому, чтобы сокращать свои потребности, довести их до минимума, иметь только самое-самое главное, только то, от недостатка чего страдает организм...»{407}
Бедностью нередко бравировали. Мы читаем в воспоминаниях, как мужчина, не мучаясь «ложной скромностью», просит девушку подвезти его на извозчике — у него, мол денег нет и нога болит.
Расхлябанность и неряшество культивировались как признак богемы, чистота и опрятность воспринимались как признаки ограниченности, бюргерски однообразной жизни. Мемуаристка вспоминала, как однажды, уже в начале XX века, пришла в гости к популярнейшей фельетонистке Тэффи (Лохвицкой): «В ее комнатушке стоял диван, из которого вылезали конский волос и мочала, на столе шипел плохо вычищенный самовар и лежали в бумаге сыр, масло и колбаса — по-студенчески», сама хозяйка полулежала на диване, закинув красивые руки за голову, и декламировала: «Я люблю купаться в жемчугах»{408}.
Но стремление к чистоте, уюту, покою и домашнему теплу оставалось непреодолимым. Молодая жена сотрудника журнала «Современник» с любовью обживает в своей небольшой квартире при редакции собственный, дамский уголок: «Марусин будуарчик весь капитонирован кретоном в больших розовых букетах. Пол устлан брюссельским ковром. Всюду понаставлены кушетки и пуфы разные; на стенах всюду полочки, уставленные разными нарядными безделушками... Муж и все его волосатые приятели трунят над Марусей за ее пристрастие ко всему нарядному и изящному. «Отсталая вы, — говорят ей, — не знаете вы, сударыня, что эта эстетичность отжила свой век. Порядочные люди живут теперь просто, по-мужицкому». Да, все они над ней смеются, а вот, поди, сами так и норовят забраться к ней в будуарчик. И много приходится бедной Марусе спорить со всеми волосатыми приятелями мужа за чистоту и неприкосновенность своего будуара», они все так и пытаются «входить в грязных сапогах прямо с улицы» и кидать окурки папирос на ковер (С. В. Ковалевская. «Нигилист»).
Городская жизнь, как известно, повсюду означает уменьшение зависимости от времен года и погоды. Обеспеченные люди, имевшие в своем распоряжении различные средства, в наибольшей степени выпадали из естественного природного ритма. К их услугам было постоянное и ровное тепло, яркое освещение, удобная теплая одежда, собственный транспорт. И все же в России климатический фактор всегда будет иметь особое значение, и поэтому приспособление к нему имеет вечный смысл. Традиционное устройство дома, одежда, пища и питье — все это нацелено на то, чтобы помочь человеку выживать и устраиваться в сложных условиях. Городская жизнь и индустриальная эпоха меняли эти условия, но все же не до конца — кое-что оставалось неизменным.
Интересно, что объем квартир измеряли не только в квадратных саженях, но и в кубических, потому что в конце XIX века очень большое значение стали уделять вопросам гигиены: и санитарных врачей, и архитекторов волновало, сколько было воздуха в жилье.
Всеми достижениями современной цивилизации снабжались барские квартиры. Словосочетание «барская квартира» было вполне устойчиво и общеупотребительно, оно использовалось не только в устной речи, но и в периодике, мемуарах, художественной литературе. Самыми престижными считались те, что располагались на втором, третьем и четвертом этажах. Журнал «Домовладелец» в 1898 году пишет, что квартиры во вторых этажах нередко состоят из 15 комнат и на комнату приходился один человек.
В лучшие из барских квартир вели светлые мраморные лестницы, они имели большие балконы, телефоны, камины и даже фонтаны, к ним прилагались холодильные камеры в подвалах и стоянки для экипажей и автомобилей. К услугам их обитателей были «подъемные машины», иначе говоря, лифты, которые в это время начинают постепенно распространяться в столице, и в журналах мелькает реклама: «Лучшая подъемная система Отис». Хотя, конечно, в конце XIX века лифты оставались большой редкостью: «В некоторых домах Петербурга имеются подъемные машины, и они служат пока только редкой диковинкой, приспособленной исключительно для комфорта богатых людей»{409}.
В модных журналах давалось описание дамских будуаров, спален, кабинетов, рекомендовалось оформлять в бело-розовых цветах комнаты для брюнеток, а в бело-голубых для блондинок. Адресатами таких «гламурных» текстов было ничтожное число богатых квартиросъемщиков. В богатых квартирах подчеркнуто роскошно устраивались детские: «...Комнатка, оклеенная новыми голубыми обоями, с мягкой будуарной мебелью, с японскими ширмочками, за которыми приютилась уютная нарядная кровать и похожий на игрушку умывальник»; кроме того, в комнате «изящный столик со всеми принадлежностями для письма, не исключая нарядного бювара из голубой кожи с вытесненными на нем золотом миниатюрными голубками» (Л. Чарская. «Белые пелеринки»).
В Петербурге в начале XX века выше четвертого этажа, в квартирах, которые считались самыми неудобными, жило 13 процентов населения{410}. Но эти квартиры, схожие по размеру и уровню комфорта, были и едва ли не самыми доступными. В повести Л. Чарской «Гимназистки» такую квартиру снимают бабушка с сиротой-гимназисткой на пенсию в 35 рублей 62 копейки.
Но даже в самой бедной каморке рубежа XIX–XX веков можно было встретить сохраняющие память семейные фотографии. Пришедшие на смену заказным, доступным немногим живописным портретам, они выражали глубокую потребность человека ощутить себя частью рода. Фотография в известной мере демонстрировала демократизацию жизни.
До последних дней Российской империи в обществе сохранялись сословия, и каждое сословие имело свой домашний уклад. Но при этом начиналось смешение сословий, появлялась все большая прослойка городского населения, выходцев из разных сословий, которую иногда совершенно неверно называют «интеллигенцией». Это были образованные, культурные горожане, стремившиеся делать карьеру и получать достойное жалованье за свой труд, ориентированные на устойчивую семейную жизнь (а часто и многодетность). Среди важных для них вещей помимо хорошего образования, для детей обязательной составляющей являлся комфорт в повседневной жизни.
В конце XIХ века начинал вырабатываться новый стиль городской квартиры, который, при отсутствии устойчивой культуры, складывался медленно, да так и не успел сформироваться. Прежде состоятельные помещики и владельцы особняков» в городах по большей части нанимали архитекторов и художников, которые не только возводили дома, но и продумывали всю их обстановку. Теперь же, когда образованный класс расширился, потребитель нередко сам занимался домашним интерьером. Советчиками хозяев становились журналы, в которых давались рекомендации по домашнему устройству и этикету.
В конце XIX века такой же популярностью, как ныне слово «экология», пользовалось слово «гигиена». Исходя из гигиенических соображений, критиковался обычай, согласно которому в спальнях «кровати часто отделяются перегородкой, двери, которой увешаны тяжелыми занавесками, согласно требованиям всемогущей моды»{411}. Все чаще говорилось о том, что тяжелые занавеси, драпри, перегородки собирают пыль и препятствуют движению воздуха. Не обходилось и без ссылок на науку: «Нашими психиатрами давно доказано, что цвета имеют большое влияние на расположение духа, а потому, где поневоле приходится мириться с полутемною комнатою, ее не только следует оклеить желтыми (солнечного цвета) обоями, но и шторы в ней должны быть из желтого же коленкора»{412}.
Центром русского жилья, его, как сказали бы римляне, «фокусом» была печь. «...Самая важная по ценности и по назначению — печная часть здания»{413}, — утверждает специализированный журнал. Печи в домах рубежа XIX–XX веков были нескольких типов: голландские изразцовые, круглые железные и камины, которые отапливались в основном дровами, реже — углем и торфом. Ломовик с возом дров — привычная фигура на улице дореволюционного города; топливо хранили в дровяных сараях во дворах домов, откуда их по мере надобности забирали и доставляли в квартиры дворники. При сдаче квартиры обязательно оговаривалось, сдается жилье «с дровами» или без — этот пункт имел существенное значение: расход дров был немалым, и цена, соответственно, увеличивалась или уменьшалась.
Автор одной специальной статьи, из «гражданских инженеров», с сожалением констатировал, что пока не существует идеальных систем отопления и «в большинстве случаев наши комнатные печи были устроены так, что они никогда не поддерживали в наших жилищах более или менее равномерной теплоты; нагревшись хорошо, они повышают комнатную температуру градусов до 18 и даже более, часов же через пять температура падает до 13, а еще часа через 3–4 становится уже прямо холодно»{414}.
Не меньшее внимание уделялось кухонным плитам. Авторы публикаций занимались подсчетом экономичности: утверждалось, что «электричество в десять раз дороже газа», варка на газовом топливе на 1/3 быстрее, чем на каменном угле, а газовая варка на 1/5 дешевле дровяной{415}. В журналах описывались наисовременнейшие грелки, кипятильники, кухонные очаги, камины, печи на газу.
В повседневный быт только-только начинала входить столь привычная для нас газовая плита (самые простые их варианты стоили не дешевле 7 рублей). Но непривычных кухарок газовые плиты порой отпугивали. Характерный случай найма прислуги описывает современница: хозяйка, договорившись о найме кухарки, «имела неосторожность похвастать перед ней, что у нее газовая плита. Та встрепенулась: — Газовая плита? В жизни не видала. Нет уж, как хотите, боюсь. — Да, Господи, ведь это гораздо удобнее. Подумайте, сколько возни, пока растопите плиту, а тут чиркнул спичкой и готово... — Да нет уж, не пойду»{416}.
Журналы рубежа XIX–XX веков полны описаний идеальных кухонь. Вот одно из них, сопровождаемое симпатичной картинкой: «Медный рукомойник с тазом на шкапчике. Медная посуда: кастрюли, сковородки, сито, воронки, тазы для варенья, рыбные кастрюли, котелки. Кухонные столовые ножи. Машинка для котлет. Мраморная ступка... Газовый рожок. Ящик для сора, ведро для воды. Плита. Газовый аппарат для жарения на вертеле. Весы, сосуд для сохранения бульона горячим. Фильтры, кофейники, лоханочка для мытья посуды, чугунчик, глазированные горшки»{417}. «Лоханочка для мытья посуды» вызывает вопросы — в литературе встречается описание встроенной в кухонную столешницу емкости, которую, как жаловались современники, было очень трудно освободить от жира и грязи (ведь тогда еще не знали эффективных моющих средств): «В небольших квартирах в очаг вделывают открытые чугунные котлы, в которых производится и нагревание воды, и мытье посуды»{418}.
В домашний быт постепенно внедрялись технические новинки. Запасы провизии издавна хранились в ледниках — в подвалах домов, в специальные деревянные срубы укладывался заготовленный зимой на реках лед. На смену этой патриархальной системе приходят «ледоделательные и холодильные машины»{419}, русские инженеры формируют собственный, Русский комитет первого Холодильного конгресса в Париже. В журналах появляется реклама «искусственного льда», «комнатных переносных шкафов-ледников».
Корреспондентка «Женского дела», говоря о занятости современной женщины{420}, утверждает, что наступает новая эра в домашнем хозяйстве: теперь «каждая отдельная отрасль домашнего хозяйства перешла к специалистам», в крайнем случае женщина только белье шьет сама, и лишь «приготовление обедов упорно удерживается в семье». Дальнейшие соображения журналистки вызывают в памяти речи Клары Цеткин, призывавшей к «эмансипации от печного горшка»: «Как бы велики ни были материальные неудобства домашнего хозяйства, все-таки они незначительны сравнительно с тем вредным влиянием, какое это занятие оказывает на нравственную и умственную природу женщины... Занятие домашним хозяйством делает женщину мелочной и раздражительной, — утверждает корреспондентка и дает рецепт, как избавиться от этого зла. — Упразднение кухни из домашнего обихода, вместе с упразднением необходимой при кухне прислуги, устранит много домашних огорчений и неприятностей».
Такие идеи имели большое распространение в первые десятилетия XX века. Но попытки их реализации доказывали, что благополучная семейная жизнь вне домашнего уклада, который создает женщина, невозможна. Когда сбитая с толку женщина устранялась от домашнего уклада, воцарялся хаос, и от этого страдали прежде всего самые слабые — старики и дети. С другой стороны, наряду с подчеркнуто демократическим опрощенным бытом с конца XIX века формировался новый, более рациональный домашний обиход, создательницей которого становилась образованная работающая женщина.