Усадьба — это родовое гнездо, где жили большими семьями и вели обширное хозяйство, вовлекающее в свою сферу множество людей. Здесь рождалось, вырастало и умирало несколько поколений и особенно ощущалась связь с прошлым, которую подчеркивали семейное кладбище, портреты предков на стенах, старые вещи — дедушкин книжный шкаф, бабушкин комод...
Все многообразие семейной жизни следовало вписать в строгое расписание. Аркадий и Базаров провели дней пятнадцать в усадьбе Одинцовой. «Этому отчасти способствовал порядок, который она завела у себя в доме и в жизни. Она строго его придерживалась и заставляла других ему покоряться. Все в течение дня совершалось в известную пору. Утром, ровно в восемь часов, все общество собиралось к чаю; от чая до завтрака каждый делал, что хотел, сама хозяйка занималась с приказчиком (имение было на оброке), с дворецким, с главною ключницей. Перед обедом общество опять сходилось для беседы или для чтения; вечер посвящался прогулке, картам, музыке; в половине одиннадцатого Анна Сергеевна уходила к себе в комнату, отдавала приказания на следующий день и ложилась спать».
«Базарову не нравилась эта размеренная, несколько торжественная правильность ежедневной жизни; «как по рельсам «катишься», — уверял он... Он однажды объяснился об этом с Анной Сергеевной... Она выслушала его и промолвила: «С вашей точки зрения, вы правы, и, может быть, в этом случае я — барыня; но в деревне нельзя жить беспорядочно, скука одолеет», — и продолжала делать по-своему. Базаров ворчал, но и ему, и Аркадию оттого и жилось так легко у Одинцовой, что все в ее доме «катилось как по рельсам»» (И. С. Тургенев. «Отцы и дети»).
Устойчивость, повторяемость уклада играла наиважнейшую, как сказали бы культурологи, структурообразующую роль в повседневной жизни. Человеку она давала ощущение опоры, уверенность в себе и в окружающем мире. Тот, кто даже в самых тяжелых условиях продолжает придерживаться привычного распорядка, делая усилие над собой, имеет больше шансов выжить. Вспомним М. А Булгакова; «Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй», — да, страшное время, но с тем большим упорством в доме Турбиных старались придерживаться прежнего порядка: «Скатерть, несмотря на пушки и на все это томление, тревогу и чепуху, бела и крахмальна. Это от Елены, которая не может иначе, это от Анюты, выросшей в доме Турбиных. Полы лоснятся, и в декабре, теперь, на столе, в матовой, колонной вазе голубые гортензии и две мрачных и знойных розы, утверждающие красоты и прочность жизни, несмотря на то, что на подступах к Городу — коварный враг, который, пожалуй, может разбить снежный, прекрасный Город и осколки покоя растоптать каблуками. Цветы... Под тенью гортензий тарелочка с синими узорами, несколько ломтиков колбасы, масло в прозрачной масленке, в сухарнице пила-фраже белый продолговатый хлеб» («Белая гвардия»).
Академик Д. С. Лихачев был совершенно уверен, что именно домашний уклад позволил его семье выжить в блокадные дни. Он вспоминал: «Садились дети за стол за час, за полтора — как только мама начинала готовить. Я толок в ступке кости. Кости мы варили по многу раз... Дети сами накрывали на стол и молча усаживались. Сидели смирно и следили, как готовилась еда... Ни разу они не заплакали, ни разу не попросили еще: ведь все делилось поровну. От разогревшейся печурки в комнате сразу становилось тепло. Иногда печурка раскалялась докрасна. Как было хорошо!» И далее: «Утром мы молились, дети тоже. С детьми мы разучивали стихи...»{376}Продолжая воспроизводить привычный образ жизни, человек сопротивлялся внешним потрясениям. Совместная трапеза, чтение вслух, молитва — в этих немыслимых условиях люди продолжали жить, как прежде. И это поддерживало их.
В пореформенное время все большее внимание в распорядке дня уделялось занятиям с детьми. Происходило это по-разному: одни матери сами много занимались с детьми, брали на себя преподавание части учебных предметов, другие — следили за общим ходом учения.
В «Пошехонской старине» М. Е. Салтыков-Щедрин рассказывает о распорядке, заведенном в его семействе. В течение дня родители почти никогда не виделись; отец в своем кабинете перечитывал старые газеты; мать в своей спальне писала деловые письма, считала деньги, совещалась с разными должностными людьми, а перед детьми являлась только тогда, когда по жалобе гувернантки следовало их наказать. Дети разделялись на три группы по возрасту для учения. Старшая сестра-институтка занималась с самыми младшими. Мать следила за учением, подбирала учителей, поощряла за успехи. Всегда занятая хлопотами по хозяйству, эта быстрая умом женщина, проходя мимо классной комнаты, приостанавливалась на минутку, моментально вникая в ситуацию, сурово бросала на ходу веские слова похвалы или угрозы. Так проходили дни. А на зиму семья снимала особняк, чтобы иметь возможность «вывозить» сестру-невесту.
В распорядке дня свое место занимали гигиенические процедуры, хотя особое внимание чистоте тела начинает уделяться довольно поздно, уже в XIX веке. Источники содержат очень мало сведений о гигиене, о чистом и грязном в физическом смысле. В более ранних скорее отмечаются отрицательные факты — зловоние уборных, нечистота кухонь, неопрятность прислуги. Настоящим контрастом являются рассказы о бане, являвшейся частью повседневности и крестьянина, и дворянина. Бани посещали, как правило, раз в неделю, тогда же и меняли белье на чистое. В остальные дни в лучшем случае гигиенические процедуры ограничивались умыванием по утрам — мыли лицо, шею, уши, а в течение дня — руки.
Софья Ковалевская, родившаяся в 1849 году в культурной дворянской семье, вспоминала, как проходило утро в их доме до появления гувернантки: «...няня, сама еще полуодетая, сменив только ночной чепец на шелковую косынку... вносит поднос с большим медным кофейником и еще в постельке, неумытых и нечесаных, начинает угощать нас кофе со сливками и сдобными булочками». Затем «вытрет нам няня лицо и руки мокрым полотенцем, проведет два раза гребешком по нашей растрепанной гриве, наденет на нас платьице, в котором нередко не хватает нескольких пуговиц, — вот мы и готовы!»{377}. Гувернантка, взяв полностью детей в свои руки, установила свой режим, который показался невероятно жестким по контрасту с няниным «воспитанием».
Мы знаем, что гувернантки, прежде всего немки и англичанки, приучали своих воспитанников каждое утро умываться в холодной, а то и ледяной воде; тот же утренний туалет каждодневно выполняли институтки. Перед едой их классные дамы строго проверяли чистоту рук и ногтей. Возвращаясь домой, институтки занимались воспитанием-своих младших братьев и сестер, а затем и собственных детей. Именно так, непосредственным образом, быстрее всего внедрялись культурные привычки.
Как всегда действенным был пример коронованных особ. Императрицы-немки были воспитаны в протестантской культуре, которая впервые на особую высоту поставила «чистоту тела и дома», не ограничиваясь свойственным другим религиям вниманием лишь к чистоте духа. Особое значение, как отмечали современники, императрицы Мария Федоровна (жена Павла I) и Елизавета Алексеевна (жена Александра I) придавали чистоте помещений, их регулярному проветриванию. Мария Федоровна, пока ей хватало сил, ежедневно подолгу каталась верхом, а постарев, сменила конные прогулки на пешие (в те времена русское провинциальное дворянство, как рассказывает С. Т. Аксаков, смотрело на поездки женщин верхом с большим предубеждением). Известно, что Елизавета Алексеевна очень любила плавание, а это было новинкой — русские дворяне обычно пользовались купальнями, в которых скорее окунались в воду, чем плавали в современном смысле слова. Привычки императриц естественным образом перенимались русской элитой, а затем становились достоянием более широких кругов дворянства.
В распространении гигиенических навыков и интереса к физическим упражнениям сыграло свою роль и англоманство. О том, как традиционно англичане выделялись на фоне остальных континентальных наций по гигиеническим стандартам, пишет О. Б. Вайнштейн. Для джентльмена собственное достоинство начиналось с облагораживания своих элементарных телесных потребностей. «Новая модель телесности» — ежедневная смена белья и утренние ванны — была введена в обычай английскими денди{378}. Русские денди следовали их примеру. Общеизвестно, к примеру, что любителем принимать ледяные ванны был А. С. Пушкин, который, к тому же культивировал и всяческие физические упражнения. В целом особое внимание к чистоте, физическому развитию самым непосредственным образом связано с возрастанием личностного начала, когда человек стал проявлять особое внимание к себе самому, своему телу, его физическому здоровью.
Появление подробных рассказов, касающихся «чистоты тела и дома», подчеркивает новизну события, его неукорененность в повседневности. Откроем знаменитый роман «Что делать?» (1863). Автор нацелен на новое — он рассказывает о «новых людях», новых личных отношениях, новых общественных начинаниях. И о новой гигиене: сибаритка Вера Павловна любит «брать ванну» (иностранный оборот слов подчеркивает чуждость обычая) каждый день поутру: «сначала вода самая теплая, потом теплый кран завертывается, открывается кран, по которому стекает вода, а кран с холодной водой остается открыт, и вода в ванне незаметно, незаметно свежеет, свежеет, как это хорошо! Полчаса, иногда больше, иногда целый час не хочется расставаться с ванною...» Устроить такую ванную «стоило порядочных хлопот: надобно было провести в ее комнату кран от крана и от котла в кухне; и правду сказать, довольно много дров выходит на эту роскошь...». То есть у Веры Павловны нет еще отдельной ванной комнаты — ее ванна водружена прямо в спальне. Но этот пример в отличие от швейных мастерских на общественных началах не вызвал особого интереса у читателей.
К концу XIX века в городской быт культурных сословий прочно входят умывальники, сменившие кувшин с тазом для умывания. Располагавшие средствами покупают дорогие красивые мраморные умывальники, которые помещают в спальне за ширмой, если нет специального помещения. Роль стационарной ванны очень часто выполняет ее демократичный резиновый аналог — тэб, который разворачивают в любом месте, становятся в него и поливают себя из ковшика, обтираются специальным душистым уксусом. Это устройство было так мобильно и удобно, что получило широкое распространение, его брали в дорогу, не желая отказывать себе в привычном ежедневном омовении.
В богатых домах ванная комната становится предметом особого внимания и гордости, ее демонстрируют гостям. Это большие удобные комнаты со всеми приспособлениями, какие только были известны современной цивилизации, — денег на них не жалели. Роскошными ванными отличались особняки богатого купечества, возводившиеся по проектам знаменитых архитекторов. Во дворцах помимо ванн устраивались бассейны (любителем плавания в бассейне был Николай II). В журналах и газетах того времени постоянно встречается реклама всевозможных гигиенических приспособлений и средств. Чистота тела на рубеже XIX–XX веков — признак культурного человека. Но все же первое место для очищения тела занимала по-прежнему баня, любимая всеми слоями населения.
В замечательной книге О. С. Муравьевой мы встретили такой рассказ, услышанный ею от одного очевидца: «В конце 1940-х годов на одной из постоянных баз геологических экспедиций был исключительно грязный общественный туалет. Но, разумеется, не это привычное для всех обстоятельство привлекало общее внимание, а то, что на базу в составе одной из экспедиций должен был приехать потомок древнего княжеского рода. «Мы-то ладно, потерпим, — шутили геологи, — но что будет делать Его светлость?» «Его светлость», приехав, сделал то, что многих обескуражило: спокойно взял ведро с водой, швабру и аккуратно вымыл загаженную уборную... Это и был поступок истинного аристократа, твердо знающего, что убирать грязь — не стыдно, стыдно жить в грязи»{379}.