«Мир женщины — дом, дом мужчины — мир», — эта крылатая фраза вполне отражает одну из важных сторон патриархального общества. В народе эту мысль выражали менее изящно: «Бабы дорога — от печи до порога». Как бы то ни было, домашний уклад всецело зависел от женщины, ее культурного уровня и притязаний. Убранство дома, распорядок дня, семейный бюджет, закупка и заготовка провизии, стол, поддержание чистоты, заботы об одежде — всего и не перечислить. А еще дети — следовало позаботиться сначала о детской и няне, затем об учебном уголке, самой давать первые уроки грамоты и Закона Божия, подобрать гувернантку или учителей.
В начале XIX века в российском обществе все более распространяется убеждение, что на устойчивости и процветании очага каждой семьи основано преуспеяние государства. Спустя столетие, в период кризиса патриархальной семьи, когда привычный жизненный уклад претерпевал изменения, экономист особо обращал внимание читателей на роль женщины в семье и обществе: «Сколько бы мы ни говорили, что муж — «глава дома», этим главой не по закону, а на деле, поэтически, духовно, нравственно, хозяйственно, всячески была и останется семьянинка. Если мать дома в порядке — весь дом в порядке... В женщине есть какая-то ценная мелочность, понимание и талант к подробностям, наконец, в ней есть притягательная и объединительная сила, и вот всеми этими качествами дом скрепляется как цементом... Какова мать, такова семья, какова женщина — таков народ»{367}.
Именно женщина делала жилище домом. Вспомним «Анну Каренину»: Левин, получив отказ от Китти Щербацкой, возвратился в огромный пустой дом и велел экономке целиком убрать его, протопить каждую комнату. Да, дом у Левина уже был, но он был пуст, в нем не было жизни. Чтобы в этом доме началась жизнь, нужна была женщина, жена. А когда ожидания оправдались, он не вполне сначала понял, что происходит: «...Еще бывши женихом, он был поражен той определенностью, с которой она (Китти. — Авт.) отказалась от поездки за границу и решила ехать в деревню, как будто она знала что-то такое, что нужно, и, кроме своей любви, могла еще думать, о постороннем. Это оскорбило его тогда, и теперь несколько раз ее мелочные хлопоты и заботы оскорбляли его. Но он видел, что это ей необходимо. И он... хотя и посмеивался над этими заботами, не мог не любоваться ими. Он посмеивался над тем, как она расставляла мебель, привезенную из Москвы, как убирала по-новому свою и его комнату, как вешала гардины, как распределяла будущее помещение для гостей, для Долли, как устраивала помещение своей новой девушке, как заказывала обед старику повару, как входила в препиранья с Агафьей Михайловной, отстраняя ее от провизии. Он видел, что старик повар улыбался, любуясь ею и слушал ее неумелые, невозможные приказания». Толстой пишет о Левине, явно вспоминая себя самого на его месте. Писатель подчеркивает именно подсознательность действий Китти: «Она сама не знала, зачем и для чего, но домашнее хозяйство неудержимо влекло ее к себе. Она, инстинктивно чувствуя приближение весны и зная, что будут и ненастные дни, вила, как умела, свое гнездо и торопилась в одно время и вить его и учиться, как это делать».
Об этом неистребимом женском инстинкте пишут с особым чувством многие писатели-мужчины. Возьмем пример из совсем другого социального слоя. В повести А. И. Куприна «Яма» студент Лихонин, стремясь творить добро и поддаваясь общей моде, распространявшейся в среде «новых» людей, попытался спасти молодую женщину Любу, вызволив ее из публичного дома. Ее присутствие очень скоро стало тяготить студента, неопределенность и двусмысленность ситуации утомляла и оскорбляла его. Взвалив на себя ответственность за человека, он не знал, что делать с Любой дальше. И все же, годы спустя, он вспоминал это время, когда в его маленьком хозяйстве царила эта нелепая девушка, как «самый тихий, мирный, уютный период»: «Эта неуклюжая, неловкая, может быть, даже глупая Любка обладала какой-то инстинктивной домовитостью, какой-то незаметной способностью создавать вокруг себя светлую, спокойную и мягкую тишину. Это именно» она достигла того, что квартира Лихонина очень скоро стала мирным, тихим центром, где чувствовали себя как-то просто, по-семейному, и отдыхали душою после тяжелых мытарств, нужды и голодания все товарищи Лихонина».
Демократическим кругам, отторгавшим дворянскую культуру были свойственны упрощенные оценки прошлого. Редактор женского журнала с апломбом заявляла: «Самым распространенным барским женским типом в крепостные времена был тип женщины, совершенно не способный к труду. Все подано, все для нее сделано другими, и девочка, выросши, находит совершенно естественным, что даже об ее, носовом платке должна позаботиться горничная. Крепостное право воспитывало барыню беспомощной, как ребенок», и она бессознательно впитывала убеждение, что труд есть позор. Дворянская девушка готовилась в жены помещика, и в таких условиях «ее душевные и умственные силы спали»{368}.
Но в хозяйстве ничто не делается само. Достаточно вспомнить типичную барыню, образ которой знаком нам со школьной скамьи, — мать Татьяны Лариной. «Она езжала по работам, солила на зиму грибы, вела расходы, брила лбы, ходила в баню по субботам...» Своим образом действий она напоминает управляющего небольшим хозяйством — да так оно и было. Долли Облонская в детстве жила в деревне и думала, что жизнь там хоть и не красива, зато дешева и удобна: там есть все свое, и детям хорошо: «Но теперь, хозяйкой приехав в деревню, она увидела, что это совсем не так, как она думала. На другой день по их приезде пошел проливной дождь, и ночью потекло в коридоре и в детской, так что кроватки перенесли в гостиную. Кухарки людской не было; из девяти коров оказались, по словам скотницы, одни тельные, другие первым теленком, третьи стары, четвертые тугосиси; ни масла, ни молока даже детям недоставало, яиц не было. Курицу нельзя было достать; жарили и варили старых, лиловых, жилистых петухов. Нельзя было достать баб, чтобы вымыть полы, — все были на картошках. Кататься нельзя было, потому что одна лошадь замешкалась и рвала в дышле. Купаться было негде, — весь берег реки был истоптан скотиной и открыт с дороги: даже гулять нельзя было ходить, потому что скотина входила в сад через сломанный забор, и был один страшный бык...» Первое время Дарья Александровна, с маленькими детьми на руках и без опыта жизни в деревне, была в отчаянии. Но спустя короткое время, с помощью няни и приказчицы, старосты и конторщика понемногу все было устроено.
Хорошая хозяйка даже при наличии штата подготовленной прислуги должна была сама приглядывать за домом — она определяла образ жизни, который вела семья. Хозяйки победнее, которых было подавляющее большинство, должны были заботиться о многих вещах сами.
Для обеспечения жизнедеятельности больших дворянских семей требовались усилия целого штата прислуги. Е. П. Янькова, которая была дочерью «великодушного» помещика, описывает хозяйство отца, которое во многом носило натуральный характер: «У батюшки были свои мастеровые всякого рода: столяры, кузнецы, каретники; столовое белье ткали дома, и, кроме того, были ткачи для полотна; был свой кондитер. В комнате людей было премножество, так что за каждым стулом во время стола стоял человек с тарелкой»{369}. Помещичий дореформенный обиход предоставлял дворовых во множестве.
Но и в пореформенной России количество прислуги было по-прежнему велико. По сравнению с Западной Европой прислуга, «домашняя» и «домовая», являлась значительной прослойкой городского населения: рабочие руки были очень дешевы. В Европе, как отмечали современники, «нередко одна прислуга приходится на несколько семей, она весь день моет, чистит, прибирает в нескольких квартирах поочередно», а «у нас не только в каждом приличном семействе, но часто даже у самых простых людей имеется домашняя прислуга»{370}. В Петербурге и Москве, согласно переписи 1890 года, на 100 жителей приходилось по два человека домовой прислуги (в основном это дворники); при этом домашняя прислуга превосходила число домовой примерно в шесть раз.
Жалованье прислуги было низким. Няньки получали в конце XIX века от 8 до 10 рублей в месяц и пользовались, по сравнению с другой прислугой, определенными привилегиями.
Жалованье кухарки составляло от 6 до 15 рублей. В небогатых семьях не слишком квалифицированные кухарки выполняли и другие работы за то же жалованье: кроме стряпни, они убирали комнаты и стирали. Горничная со средним окладом в 5–10 рублей должна была убирать комнаты и прислуживать за столом. Жалованье прислуги росло постепенно с общим повышением дороговизны жизни. При этом размеры его очень разнились, поскольку устоявшегося рынка не существовало. Дополнительно к жалованью прислуга получала жилье, «стол» и мелкие вознаграждения.
В богатых домах держали еще лакеев, официантов, поваров, подгорничных, поднянек, кухонных мужиков. Чем выше был статус хозяев, тем более подготовленную и приличную на вид прислугу они нанимали. Об этом читаем у Чехова: «Генеральский чин и известность отняли у меня навсегда... горничную Агашу, говорливую и смешливую старушку, вместо которой подает теперь обед Егор, тупой и надменный малый, с белой перчаткой на правой руке» («Скучная история»).
Среди необходимых домашних забот был и тяжелый, черный труд: топка и чистка печей, приготовление пищи на дровяной печи (в богатых домах нанимался повар, в домах победнее — кухарка), мытье и чистка медной и прочей посуды, столового серебра, самоваров, переноска бесконечных ведер воды, стирка и глаженье, уборка в доме и так далее. Сильное впечатление оставляет описание циклопической кухни большого патриархального дома, где готовилась пища на большое число едоков: «Бучальская кухня современному человеку, наверное, показалась бы музеем. Громоздилась огромная, в шесть конфорок, плита, сбоку которой была вмонтирована цинковая коробка для горячей воды; к плите примыкала напоминающая корабль русская печка; над плитой висела вытяжка в виде огромной — из листового железа — опрокинутой воронки. На полках стояли разных размеров сковородки и кастрюли. Кастрюли были медные с длинными ручками, с княжескими коронами по бокам, наверное, отлитые еще во времена прапрадеда князя Федора Николаевича. Множество разных ножей, дуршлагов, веселок, терок, противней, ложек висело, стояло, лежало. Мясорубка тогда еще не была изобретена, и Степан Егорович, вооружившись двумя ножами, рубил плясовым тактом мясо для котлет. Кухонный мужик Ваня Кудрявый время от времени притаскивал вязанки дров, с шумом их сваливал и подкладывал поленья в печь»{371}. Описанные С. М. Голицыным кухонные приспособления и утварь сподручны были сильному мужчине.
Культурные семьи даже с самым скромным достатком нанимали кухарок, горничных и нянь. Так, писательница Лидия Чарская после развода с мужем сама зарабатывала на жизнь себе и своему сыну, и хотя временами ей жилось в материальном смысле очень тяжело, она содержала кухарку и гувернантку. Писательница «шестидесятница» Е. Н. Водовозова, оставшись на какое-то время без работы и без денег, с ужасом говорила о том, что ей придется рассчитать няню, — о том, чтобы уволить кухарку, и речи не шло.
Патриархальный дом в деревне или в городе — это очень большое хозяйство, требовавшее больших хлопот, постоянного внимания. Художник М. В. Добужинский в воспоминаниях, относящихся к концу XIX века, пишет: «Часа в два был обед, и всегда за столом (раздвижным, с массой ножек) бывало человек десять-двенадцать. И семья была большая, и всегда появлялись еще какие-то приживалки и нахлебники»{372}. В доме дедушки историка Н. И. Кареева в 1850–1860-е годы за столом собирались его дети — два сына и пять дочерей, из них две замужние («обе имели при себе детей, в общем семь мальчиков»), гувернантка, разные родственники, подолгу жившие у дедушки, какие-то «дедушкины племянники и крестники», старшая сестра дедушки, одна из сестер покойной бабушки; «средним числом за стол садилось всегда человек по крайней мере пятнадцать, а иногда и двадцать»{373}. Причем это было не самое большое число сотрапезников для патриархальной семьи.
Молодая жена Достоевского Анна Григорьевна, вступив в права хозяйки дома, столкнулась с тем, что в доме мужа постоянно толкутся посторонние: они являлись к завтраку, потом кто-то уходил, зато приходили другие, а кто-то и оставался вплоть до ужина. Содержание такого хозяйства и постоянные заботы о том, чтобы всех накормить, занимали ее целиком, и она жаловалась, что не остается времени на общение с мужем, на чтение новых книг и журналов. Кроме того, держать «открытый дом» было очень накладно: все доходы ее мужа проедались, тратились на подачки приживальщикам. Анне Григорьевне пришлось радикально сменить образ жизни семьи — сначала она настояла на отъезде за границу, затем нашла подходящий дом подальше от столицы, в Старой Руссе, где писатель мог спокойно работать, а семья больше времени проводить в своем кругу.
Ценности самореализации оказались в данном случае важ-нее «коллективистских тенденций сознания и поведения», если говорить в терминах культурной антропологии. Патриархальный образ жизни вступал в противоречие с потребностями человека новой эпЪхи/которому требовалось все больше времени для индивидуальной жизни.
Многообразны и трудны обязанности хозяйки, но за свои труды всегда она получала признание окружающих. Вот как хозяйку-казачку конца XIX века описывает ее младший современник, племянник: «В зрелых годах та Настя была непревзойденной хозяйкой, знающей, что, когда и как надо делать, чтобы в доме все было путем и ладком, и делающей свои хозяйские дела как-то незаметно, без натуги и показа, так что казалось — все происходит само собой, и что она тут ни при чем. И хата, и двор, и худоба (домашняя скотина. — Авт.), а тем более детишки, не говоря уже о всяких припасах и «вытребасах", все у нее было в полном ажуре, все при деле, все вовремя и в лучшем свете, Дети у нее носами не шморгали, всегда были отмыты и накормлены, чугуны не закопчены, хата подбелена, доливка (земляной пол) подмазана, в хате пахло чабрецом и пампушками. Куры у Касьяновны не шастали по чужим огородам, свиньи «в голос» не орали, и даже собаки у нее и то попусту не брехали, а уж ежели гавкнут, то не сомневайтесь — что-то возле база да произошло»{374}.
При натуральном хозяйстве покупать приходилось не так уж много продуктов — чай, кофе, сахар, свечи; они были дороги, и их берегли. Остальное в изобилии предоставляло собственное хозяйство. В любом сословии хозяйки занимались заготовками. Сушились яблоки, тазами варилось варенье, мочили бруснику, делали пастилы и смоквы из черной смородины, яблок, вишен, слив, солили кадками огурцы и грибы, рубили капусту, засаливали солонину, рыбу, настаивали на всевозможных травах и кореньях водки, делали настойки и наливки.
Конечно, городская жизнь вносила свои коррективы. К примеру, вместо того чтобы выпекать хлеб дома примерно раз в неделю, хозяйки покупали каждый день свежий в булочных, которых становилось все больше. Но и в городе в конце XIX века жизнь во многих семьях сохраняла свою патриархальность. Живший на Васильевском острове Петербурга «Михаил Добужинский вспоминал о своем детстве: «Когда я был еще маленький, тут же в коровнике жила и наша собственная корова!»{375}.
Горожане, еще не оторвавшиеся от сельского хозяйства, всегда, как только представлялась возможность, заводили живность. Показателен пример поселка Сокол в Москве на Ленинградском проспекте, состоящего сейчас, наверное, приблизительно из сотни частных домов с участками. Еще в 1960—1970-х годах жители Сокола, горожане уже не в одном поколении, устраивали курятники, откармливали свиней. Здесь были уникальные сады с целыми коллекциями кустов русской сирени селекции Колесникова, пионы, розы, вишни и крыжовник — если есть дом и земля, должны быть и яблони, и цветы, и овощи, и птица, а еще лучше — скотина... Стоит ли удивляться, что на Васильевском острове Петербурга в начале XX века семья с детьми держала корову, хотя хлопот с ней полон рот — надо было запасать корм на зиму, выпускать на свежую траву, вставать в четыре часа доить, убирать за ней, а ведь городские жители от такого расписания уже отвыкли.