Традиционный уклад в России сохранялся и, более того, оставался преобладающим вплоть до конца XIX века. Его хранителем до последних дней Российской империи прежде всего выступали крестьянские патриархальные семьи, численно многократно превосходившие все прочие. В отработанном и выверенном ритме буден одни привычные дела сменялись другими, чередой шли крупные семейные события — сватовство, свадьба, рождение и крещение младенцев, похороны... Поведение людей было отработано и отшлифовано веками, каждый назубок знал свою роль. Патриархальность сохранялась во многих семьях других сословий — мещанских, купеческих и дворянских.

Под наиболее пристальным вниманием находилась «первая семья». Как известно, глава государства играет помимо прочих еще одну важнейшую роль — служить образцом, моделью поведения для своих подданных. Подражание вышестоящим, более благополучным и успешным — рефлекторное или сознательное — вообще свойственно человеческой природе. А образ самодержца, помазанника Божия, к тому же имел для русских людей особенный сакральный смысл.

Как круги по воде, образцы поведения и моды, привычки и домашний обиход распространялись не только в аристократической среде, но и — пусть постепенно и очень медленно — в провинциальной дворянской, а затем в верхушке купечества. Детали поведения, жесты, манера говорить, пристрастия в еде, распорядок дня, увлечения, прогулки, работа в саду, даже способ подстригать бороду и усы — все это становилось объектом самого пристального внимания и подражания, порой бессознательного. Многие новшества в стиле поведения, манере одеваться, проведении досуга, гигиенических навыках и т. д., как правило, распространяются сверху на остальные слои. Общество прежде всего изменяется, начиная со своей элиты. Для нашей же страны характерно ускоренное прохождение многих важных культурных процессов. И живые примеры были необходимы в том числе и из-за скорости перемен. Для России, где гражданское общество так и не успело сформироваться, общественные инициативы не могли играть столь значительной роли, как во многих странах Западной Европы. И на первый план выходила деятельность власть имущих, прежде всего императорской семьи и самого царя. Именно так начинает формироваться в России благотворительность, мужское и женское образование разных уровней, распространяются идеи гигиены и физической культуры и многое, многое другое. Модернизация России, ее движение по европейскому пути — все проистекает «сверху» и идет ускоренными темпами.

Августейшая семья являлась моделью для своего окружения и далее для всего населения страны. Будучи прекрасным психологом, Екатерина Великая, стремясь защитить население от страшной болезни, привила оспу себе и своим близким, сделав так, чтобы об этом событии стало широко известно: по распоряжению царицы среди ее подданных распространялись особые иллюстрированные афишки. И пример царицы оказался заразительным — в прямом и переносном смысле слова.

История семьи, ценность семейных отношений и сама идея семьи по-разному проявляла себя на протяжении двухсот лет русской истории. Новое появлялось и проявлялось через людей «новой» европейской культуры. Для начала XVIII века наиболее ярким воплощением стремления к новому был царь-реформатор Петр Великий.

Занятый проведением глобальных реформ, «подняв Россию на дыбы», император Петр и в своей частной жизни не шел проторенными путями. В первый раз юного царя женили по всем положенным канонам: из множества претенденток была выбрана подходящая по всяческим соображениям невеста, церковный обычай соблюден в точности. Но семья в старом духе не устраивала царя, который сам преобразовывал страну на европейский лад. Петру во всех его трудах была нужна подруга-единомышленница. Второй раз он женился вопреки обычаю, нарушив все существующие правила, — его избранница не отвечала ни одному из необходимых параметров: не девица, не дворянка и даже не православная! Воспитание и образование ей заменили здравый смысл, готовность к новому, сильный характер, умение нравиться, веселый неунывающий нрав. Это предпочтение царя знаменовало нечто новое, прежде невиданное на постсредневековом пространстве. Жить по старинке, воспроизводя путь, который прошли уже твои предки, было невозможно. Жизнь менялась, все более усложняясь, предлагая все новые варианты поведения. Появлялся выбор. И выбор этот многим людям, особенно тем, кто решал судьбы других, предстояло делать осознанно.

Эпоха правления Петра положила начало развитию семейного права как одной из составляющих общей правовой структуры государства. Один из указов провозглашал принцип добровольности вступления в брак: родственники жениха и невесты обязаны были приносить присягу в том, что не принуждали их к браку.

Долгое время российские монархи не могли подать достойного примера своим подданным в семейной жизни. Ни Елизавета Петровна, ни Екатерина Великая не создали своих собственных полных, гармоничных семей. Но стремление к семье в них было — оно выражалось в любви и внимании к внукам, племянникам и т. д. Здесь переплетались женское тяготение к семье и желание продлить династию, обеспечить спокойную преемственность власти.

Образцовой представлялась современникам семья Марии Федоровны и Павла I (так называемые «страстишки» императора не должны были вредить репутации примерного супруга — и не вредили ей). Павел и Мария Федоровна произвели на свет девятерых детей — четверых сыновей и пятерых дочерей. При их участии еще при жизни Екатерины II был разработан закон о престолонаследии, который утверждал правовой порядок в этом важнейшем деле; таким образом, новое династическое право на российском престоле было установлено, начиная именно с Павла I. Царствующий дом Российской империи обрел законодательные рамки; теперь каждый его член занимал положенное ему место и обладал определенными правами и обязанностями, нарушение которых влекло за собой и перемены в статусе.

Павел Петрович и Мария Федоровна отстаивали семейные ценности — и собственным примером, и своей деятельностью (Мария Федоровна создала целую сеть воспитательных и благотворительных учреждений), и воспитанием собственных детей. Узнав о намерении сына Константина развестись с женой, императрица-мать предупреждала его, что это приведет к «пагубным последствиям для общественных нравов» и вызовет «огорчительный и для всей нации опасный соблазн»^{1}. И она была совершенно права. (Почему-то исследователь, размышляющий о судьбах императорской семьи, назвал «видение Марией Федоровной семейных отношений и супружеской любви» «романтическим». Совершенно невозможно согласиться с подобной характеристикой личности — Мария Федоровна была образцом практичности и реалистического взгляда на жизнь, что видно, кстати, из всей ее плодотворной деятельности и высказываний. Так, однажды в своем предписании начальнице Института благородных девиц императрица прямо указывала, что воспитанницы должны быть ориентированы на «bien reel», а не на «bien ideal» — на реальность, а не на идеал.)

В отличие от других детей первенец Павла Петровича и Марии Федоровны Александр Павлович не воспитывался в лоне своей собственной семьи — с момента рождения был на попечении не родителей, а своей державной бабушки.

Императрица Екатерина отнеслась к супруге великого князя во многом так же, как в свое время императрица Елизавета Петровна к ней самой: от приехавшей из Германии принцессы ожидали, чтобы она произвела на свет наследника, будущего правителя великой империи. В этом состояло ее основное предназначение. В своих мемуарах Екатерина вспоминала, как, родив Павла Петровича, она сразу ощутила себя более не нужной, брошенной без самого простейшего ухода: ребенка сразу отняли у нее, поместив под заботливый надзор мамок и нянек, руководимых самой Елизаветой, а про мать забыли тут же, как только она выполнила свою главную, как предполагалось, жизненную функцию^{2}.

Спустя годы сама Екатерина поступила точно так же, как некогда Елизавета: она распорядилась взять у молодой жены великого князя Павла только что родившегося младенца и поместила его под собственный надзор. Это был будущий император России Александр!. Как передавали тогда в русском обществе, «императрица с первых дней отняла внука у отца и матери» и воспитывала его по своему желанию. «Вы свое дело сделали, — говаривала она им, — вы мне родили внука, а воспитывать его предоставьте уж мне: это касается не вас, а меня». Так они не смели и пикнуть. Бабушка нянчилась с ним, и как только он стал мыслить и начал ходить, был почти неотлучно при ней и рос на ее глазах. Она очень им утешалась, видя, что мальчик смышлен и красоты неописанной»^{3}. Екатерина сама подбирала ему надежных нянек, бонн и преподавателей, начертала план его воспитания и обучения. Она гордилась своим внуком и любовалась им, видела в нем подлинного преемника своих свершений. При этом наследник фактически был лишен родительской семьи и почти не виделся с матерью и отцом.

Это сыграло поистине дурную шутку с Александром Павловичем. Властитель громадной державы, красавец, которого обожали окружающие, победитель Наполеона, диктовавший свою волю Европе, он не смог насладиться обычными семейными радостями, хотя был женат на преданной ему красавице Елизавете Алексеевне. Душевная близость между супругами возникла трагически поздно, уже накануне смерти Александра. Мы читаем грустную историю отношений императора и его жены в записках фрейлины Варвары Головиной, наблюдавшей эту скоротечную семейную идиллию.

Великий князь Николай Павлович, бывший восемнадцатью годами младше своего брата-императора, никогда не рассматривался в качестве наследника. Его воспитывали как одного из младших сыновей царя, и не более того. Выросший в лоне крепкой патриархальной семьи, в свое время Николай стал примерным мужем и отцом — таким, как это тогда понимали.

Великие реформы 1861 года знаменовали грандиозные перемены. Пошатнулись вековые устои, менялась экономическая, социальная и психологическая картина повседневности. Кризис, проявлявшийся в обществе, серьезно отразился на семейных отношениях, что многие испытали на себе: нарастало противостояние «отцов и детей», бунтовала молодежь, убегали из дома в поисках новой жизни девушки, увеличилось число разъездов и даже разводов. Воплощением кризиса семьи в ту эпоху стали отношения царя Александра II и его жены Марии Александровны. Решившийся на проведение всеобъемлющих реформ царь оказался столь же радикален и в своей частной жизни. Роман с Екатериной Долгорукой обернулся тем, что фактически царь стал главой сразу двух семейств, в каждом из которых были дети. Не было ничего нового в том, что у императора возник роман с юной фрейлиной, новинкой стало демонстративное признание прав «незаконного», второго семейства.

Презрев мнение окружающих и не щадя ничьих чувств, а главное, того обстоятельства, что сам император — фигура публичная, которая всегда находится под прицелом взглядов окружающих, а все его поступки и слова пользуются чрезвычайным вниманием, Александр II для своего удобства разместил свое второе семейство в буквальном смысле над первым — этажом выше, так что императрица слышала топот маленьких детей у себя над головой. Количество разводов в обществе ощутимо выросло в те годы, распад семьи перестал быть делом редким, как прежде.

Спустя годы наследник царя-реформатора Александр III проводил политику контрреформ, стремясь хоть немного задержать ускоренные реформами середины XIX века перемены и сохранить устои традиционного строя. Его семья — жена Мария Федоровна и девятеро детей — представляли образ патриархальной семьи. (Символично даже совпадение имен жен Александра III и Павла I). Своеобразным знаком времени выглядит эпизод в Борках, когда во время крушения поезда император, славившийся недюжинной силой, удерживал крышу вагона, спасая свою семью. Под стать была ему и императрица, в обстановке распада традиционных норм яростно отстаивавшая их в своей семье. Дети ее были вынуждены считаться с мнением сильной и властной матери. Так, младшая дочь Ольга Александровна долгие годы, не желая идти против ее воли, сохраняла свой брак с принцем Ольденбургским.

Прежний строй жизни тем не менее уходил в прошлое. Цепляясь за клочки расползающейся государственной ткани, последний император Николай II находил опору только в своем семействе, укрываясь среди близких от всего, что напоминало о переменах.

Единодержавной власти, пронизывающим все снизу доверху отношениям подчинения в традиционном государстве соответствовала господствовавшая веками во всех сословиях патриархальная семья. Все на разных уровнях воспроизводит одну матрицу: каково общество, такова и семья.

Семья была маленьким сколком общества, и не случайно мемуарист, рассказывая об отношениях в своей семье, так обрисовывает отца: «...Характера был чрезвычайно вспыльчивого, над зависящими от него он был неумолимо строг, даже жесток, перед людьми, на вершок выше его стоящими в иерархии — унижался до последней степени, клал земные поклоны, — таково было время его юности»^{4} (речь идет 1770–1780-х годах). Сильная самодержавная власть воспринималась подданными в образах понятных и комфортных — царь-батюшка (Петра I вполне традиционно именуют «Отцом народа»), матушка-царица и подданные, неразумные дети, обязанные всецело подчиняться старшим. «Матушка Екатерина» — эта привычная формула точно отражала ощущения подданных и не была всего лишь фигурой речи. В традиционном обществе все государство мыслилось как единая громадная семья, главой которой был монарх. Это представление хорошо известно нам из художественной литературы: «Государь милостив, я буду просить его. Он нас не обидит. Мы все его дети» (А. С. Пушкин. «Дубровский»).

«Государь», «домовладыка» — так называется хозяин дома, отец семейства. От главы семьи исходило все: наказания и блага; он кормит, воспитывает, учит, определяет судьбу, выдает замуж и женит, карает и милует. На протяжении долгого времени, вплоть до середины XIX века, все пространство русской повседневности было пронизано патриархальностью.

Замечательна черта российского законодательства, которую современный исследователь называет «архаичной»^{5}, — то, что вплоть до 1917 года все нарушения и проступки в области семейных отношений — адюльтер, неуважение к родителям, злоупотребление родительской властью — рассматривались как уголовные преступления, то есть как преступления против общества и общественного порядка, а не как частные дела. Но в целостной системе общественных отношений и мировоззрения большинства населения Российской империи это было вполне логично. «Внутрисемейные» преступления, будучи аморальными, подрывали, как считалось, сами основы государства. А. А. Кизеветтер, анализируя русскую семью в ее прошлом, говорит о том, что, согласно «Домострою», семья — «не частный союз, скрепленный только узами крови: это одно из государственных учреждений»^{6}. Муж и отец, глава семьи, является ответственным перед государством и церковью за свою семью. Юристы уже в период кризиса патриархальности продолжали подчеркивать, что «строй семьи влияет на весь государственный организм; та или другая ее постановка прямо обуславливает массу государственных и социальных явлений... История указывает, что горе тому государству, которое расшатало семью и развратило ее»^{7}.

Зарисовки нравов, яркие характеристики современников, рассказы о жизни русских патриархальных семей эпохи конца XVIII — начала XIX века мы находим в знаменитых «Рассказах бабушки», пересказанных ее внуком Д. Благово.

Елизавета Петровна Корсакова, в замужестве Янькова, была дочерью состоятельных московских дворян, состоявших в родстве со многими знатными фамилиями России. Когда девушке исполнилось пятнадцать лет, умерла ее мать. О браке своих дочерей должен был хлопотать отец, но, как представляется, он не торопился сбыть их с рук (две дочери так и остались в старых девах). Елизавета приглянулась молодому человеку, бывшему Корсаковым сродни, — Дмитрию Александровичу Янькову. Но отец все отказывал под вполне стандартным предлогом молодости невесты — раз, и второй, и третий. Неизменно выдвигавшийся один и тот же предлог для отказа постепенно устарел, потому что девице в конце концов исполнилось 25 лет — возраст, безусловно, по тем временам более чем зрелый.

Шли годы, Дмитрий Александрович сохранял постоянство. Наконец отец не устоял. Он вызвал свою дочь и объявил ей, что согласен на ее брак с Яньковым, и если жених ей по сердцу, то так тому и быть. Как вспоминала в старости Елизавета Петровна, Яньков давно ей «приходился по мысли». Благословляя молодых, отец обратился сначала к жениху: «...Отдаю тебе руку моей дочери, люби ее, жалуй, береги и в обиду не давай; ее счастье от тебя теперь зависит», а дочери сказал: «Чти, уважай и люби мужа и будь ему покорна; помни, что он глава в доме, а не ты, и во всем его слушайся»^{8}.

Отец очень точно обрисовал девушке и характер ее будущего мужа, и трудности ее будущей семейной жизни: Дмитрий Александрович, по его словам, был «человек добрый, смирный, неглупый, наружности приятной, да это и последнее дело смотреть на красоту; ежели от мужчины не шарахается лошадь, то, значит, и хорош...». Но, как и предвидел отец, много неприятностей доставила старшая сестра мужа, которая привыкла командовать братьями, бывшими много младше ее. Отец заранее предупредил дочь: особа эта «пресамонравная, прехитрая, братьями так и вертит... это настоящая золовка-колотовка, хоть кого заклюет»^{9}. Таким образом, Елизавета Петровна была подготовлена к тому, что ее ждет. Обладая незаурядным характером, она настояла на разделе имущества между братьями и сестрой. Новобрачные с удовольствием обживались в новом доме в своих любимых Горках, обустраивали сад, ездили с визитами к соседям.

Супруги были, несомненно, под стать друг другу. Муж, заботливый, «усердный к Богу», любил советоваться со своей женой, и они решали все вместе, жили душа в душу. Патриархальная семья росла: рождались дети, после смерти отца к Яньковым переехала незамужняя сестра Елизаветы Петровны Анна, появлялись бонны, учителя, долгое время жили родственники и свойственники, брались под крыло чужие дети, часто гостили братья... И тогда Дмитрий Александрович затеял постройку нового, большого дома на Пречистенке, который к ноябрю 1811 года был готов. Но семье довелось пожить в нем совсем недолго: в следующем году «в начале июня Бонапарт переступил нашу границу». Дмитрий Александрович как дворянин Московской губернии занимался организацией ополчения, заготовкой и отправкой провианта из Дмитровского уезда в действующую армию. Французы приближались к Москве, и надо было вывозить семью. Как вспоминала Янькова, «поздно вечером накануне отъезда сидели мы и толковали с мужем обо всем, как будто мы навек прощались; да и всяко думалось: могло быть, что и не свиделись бы. Не дай Бог никому перечувствовать и испытывать, что мы все тогда испытали и пережили...»^{10}. Решено было Елизавете Петровне с детьми отправиться в тамбовское имение, а Дмитрий Александрович, разумеется, оставался на своей службе в Дмитрове.

Но вот освобождена Москва, горожане стали возвращаться на «родные пепелища». Начинались мирные хлопоты: свежеотстроенный дом сгорел в московском пожаре, надо было строиться заново; подрастали дети, следовало позаботиться об их будущем. В 1814 году, рассказывает Янькова, «мы решили с Дмитрием Александровичем, что пора вывозить дочерей», и тогда для них были заказаны «белые платья с белыми цветами на корсаже и голове». Но отец не изведал радости выдать дочерей замуж: он занемог, и врачи единодушно советовали жене готовиться к худшему. Умирающий созвал семью, «говорил довольно долго, со всеми вместе и наедине с каждою, и давал нам всем наставления...»^{11}. С дочерьми он говорил об их будущем, о замужестве. И вот наступил конец: «Как мы ни были подготовлены к этой потере, но кончина Дмитрия Александровича всех нас ужасно поразила, точно мы и не ожидали, что нас постигнет это горе. Я совершенно растерялась, и спроси меня, как и что было, ничего не могу вспомнить и не умею рассказать». Вдова вспоминала лишь один эпизод, когда Грушенька, отцовская любимица, упала в обморок на панихиде, и «ее вынесли замертво».

Несколько слов в сторону:

«молчащее большинство»?

«Отец говорил своей дочери», обращал ее внимание, характеризовал, предупреждал... У постели умирающего собиралась семья, и он прощался с каждым, говорил о самом важном... Сколько раз мы читаем в мемуарах, дневниках, письмах подобные замечания! Обратим внимание читателя на это обстоятельство.

Для людей прошлого множество важных тем находились под строжайшим табу, на что постоянно и справедливо сетуют историки. Нельзя было говорить о «телесном низе», умалчивалось о человеческой, особенно женской, физиологии, вопросах личной гигиены. Существовало множество запретных тем. Хотя, разумеется, речь идет о том, что запрет на эти темы существовал в письменной культуре, а отнюдь не в устной. Между собой люди говорили обо всем, что их волновало. Да и в письменных текстах кое-кто позволял себе смелость — к примеру, такой мемуаристкой была Екатерина II, описывавшая свои болезни, роды и выкидыши, словом, темы отнюдь не возвышенные.

Но, с другой стороны, в патриархальной культуре было принято проговаривать все самое наиважнейшее, о чем многие современные люди просто не задумываются или считают неловким говорить. Царил здравый смысл. Было принято, чтобы родители говорили о будущем со своими детьми, вполне нелицеприятно обрисовывали им положение вещей, открывали материальную, практическую сторону жизни, давали советы, излагали свои требования. Общепринятый порядок предполагал, чтобы умирающий, как правило, знал, что умирает, и, при нормальном ходе вещей, готовился к этому — причащался, беседовал со священником, а затем прощался со своими близкими, говорил им слова напутствия. Современный человек, сталкиваясь с такими обстоятельствами, пугается их, обходит молчанием. Люди прошлого не так относились к смерти, как люди современные, воспитанные вне религии; не боялись они и жизни, умели смотреть в глаза реальности.

Во многих воспоминаниях встретишь эпизоды, рассказывающие о том, как умирающий отец семейства прощается со своими близкими. Вот рассказ Анны Григорьевны Достоевской: ее муж «спокойно и добродушно встретил батюшку, долго исповедовался и причастился. Когда священник ушел и я с детьми вошла в кабинет, чтобы поздравить Федора Михайловича с принятием Святых тайн, то он благословил меня и детей, просил их жить в мире, любить друг друга, любить и беречь меня. Отослав детей, Федор Михайлович благодарил меня за счастье, которое я ему дала, и просил меня простить, если он в чем-нибудь огорчил меня»^{12}.

Современный человек воспитан на уверенности в уникальности своей личности, своего индивидуального жизненного опыта. Это так, и уникальность каждого человека не вызывает сомнений. Однако из духовного пространства большинства современных людей во многом исключен опыт прошедших поколений. Напротив, человек традиционного склада был ориентирован на опыт предков и воспринимал свою личность и свой жизненный опыт прежде всего на общем родовом или сословном фоне. Оперируя знаниями и жизненными навыками, привитыми ему с детства, он не должен был в такой степени, как человек постиндустриального общества, каждый раз сталкиваться с выбором. Человеку традиционного общества не надо было задумываться над многими вопросами человеческих взаимоотношений — существовали разработанные, освященные традицией и/или религией формы, в которые они отливались.

Современный человек нередко мучается не только над действительно важнейшими решениями, которые ему следует принять, но и ломает голову над вполне обыденными ситуациями, не зная, как ему вести себя в них, что делает его жизнь более напряженной и подверженной стрессам. Виной этому не только многократно усложнившийся мир, но еще и прервавшаяся особенно резко в нашей стране связь с прошлым, с его традиционными ритуалами, этикетом... Простейшая ситуация: как обратиться на улице к незнакомому человеку? Большинство, как мы слышим каждый день, окликает прохожих: «мужчина», «женщина». Готовых, удобных и естественных форм современная жизнь не предлагает. Как обращаться к старшему или младшему, как себя вести и что говорить в торжественных случаях — радостных или печальных? На свадьбу приглашают разудалого инокультурного тамаду, который не знает ни жениха, ни невесты, а поздравляя именинника с днем рождения, нередко поют чужое: «Happy birthday to you!»

«...Никто не знает, как ему поступить не только в самых трудных обстоятельствах, но и в самых простых»^{13}, — такие мысли мы встречаем у людей прошлого и настоящего.

...Между тем Елизавете Петровне Яньковой и ее семейству надо было начинать жизнь заново. Во многих женских воспоминаниях мы читаем строки, подобные следующим: «Очень мне трудно было первое время заставить себя приняться за дело по управлению имениями. В важных делах Дмитрий Александрович всегда со мною советовался, и мы с ним сообща решали, но я никогда не входила во все подробности хозяйства, и хотя я была замужем невступно 23 года, никогда я не следила, как и когда что делается, а теперь мне приходилось самой все решать»^{14}.

Елизавета Петровна Янькова при помощи близких, а главное, благодаря своему сильному характеру справилась со всеми трудностями, решила все жизненные задачи: управляла хозяйством, выдавала замуж дочерей, стала замечательной бабушкой, которая сумела передать внукам все богатство своей жизни — ценности материальные и духовные.

Бабушка — совершенно особый член семьи: если в современной семье есть бабушка, мы понимаем: семья патриархальная (хотя, конечно, нет правила без исключений). Это значит — в семье сохраняются традиции. Здесь каждый день на столе в определенное время — горячее, здесь пекут пироги, царят устойчивость и постоянство, звучат многократно повторяемые рассказы о прошлой жизни.

В иерархии патриархальной семьи бабушки обладали значительным влиянием^{15}. Лидия Васильчикова вспоминала, как певица Надежда Плевицкая рассказывала ей, что «родители ее примирились с ее публичным пением, только когда узнали, что в семье, где она живет, была бабушка — в глазах крестьян мерило почтенности и приличия»^{16}. В условиях изменяющегося общества бабушки — важнейший элемент, обеспечивающий преемственность, связь времен. Важна их роль в передаче социального опыта, сохранении устоев и поддержании приличий.

Рассказы бабушки, записанные ее внуком Дмитрием Благове, рисуют картину жизни патриархального семейства Яньковых чуть ли ни благостную — это картина семейной гармонии, достатка, взаимной любви и уважения. Семейство Яньковых принадлежало старомосковскому большому свету, сильному своими традициями, родственными связями, знакомствами. Всякий поступок здесь был на виду, и жили здесь с оглядкой на соседей, соблюдали обычай, уважали этикет. В семьях, подобных этой, культурная работа по созданию русского образца европейской культуры, начавшаяся столетие назад, достигла своего результата. И материальные средства, и духовные достижения, и, наконец, возможности информационного обмена — все это было в распоряжении столичного дворянства. Театры и библиотеки, Московский университет и другие учебные заведения, клубы и магазины, в целом богатая пестрая городская среда и, что главное, само столичное общество — все это было генератором богатейшей палитры впечатлений, создавало особый культурный тон, которому следовало соответствовать, поднимало планку, ниже которой невозможно было опуститься, не исключив себя из этого общества.

Не так было в глубокой провинции. Вдали от столиц насчитывалось множество семей дворян небогатых, бедных и однодворцев, и условия их существования сильно отличались от столичных. Гораздо медленнее сюда доходили новшества, тяжелее прививалась новая европейская культура, велика была сила инерции, скудны материальные средства. Всего недоставало: ни денег, ни образованных людей, ни книг. В избытке находилась лишь земля: «велика Федора, да дура», — так некогда сказал о своей любимой родине Петр Андреевич Вяземский.

В провинции богатый и знатный человек, подобный, к примеру, пушкинскому Троекурову, и спустя десятилетия диктовал свою волю соседям, которые порой вынуждены были забывать на время о своем пятисотлетием дворянстве и фамильной чести. Скудость культурных сил создавала здесь питательную почву для произвола, деспотизма, самодурства.

Мохов М. Бабушка и внучка. 1839

Небогатую провинциальную среду, в которой он родился и вырос, описывает С. Т. Аксаков: это последние десятилетия XVIII века, Симбирская губерния. То есть то же время, когда Дмитрий Александрович Яньков создавал свою семью. Глава патриархального семейства, находящегося в центре повествования Аксакова, — Степан Михайлович Багров. Десятилетия назад он вышел в отставку полковым квартирмейстером, чтобы заняться хозяйством. «Разумеется, при общем невежестве тогдашних помещиков и он не получил никакого образования, русскую грамоту знал плохо», овладел лишь первыми правилами арифметики, но при этом «природный ум его был здрав и светел», — писал спустя десятилетия Багров-внук^{17}.

Несколько слов в сторону:

о невежестве человека патриархального общества

...Тут нам трудно удержаться от замечания. Очень часто в воспоминаниях мемуаристы употребляют подобные фразы: некто «не получил никакого образования», был «невежественным» или: некая особа «была неплохо образованна для своего времени» и т. п. На самом деле уровень образованности человека традиционного общества вряд ли стоит измерять современными мерками. Плохо знал грамоту, не разбирался во французской литературе, не знал физики, химии, математики или, может быть, не имел навыков каждодневного чтения — но обязательно ли такой человек невежественен? Очень часто из его дальнейшей характеристики выясняется, что он был знатоком Священного писания, отличался восприимчивостью к слову, был остер на язык, речь его изобиловала яркими образами и пословицами, он твердо знал, что такое хорошо и что такое плохо, уважал обычаи повседневной жизни и соблюдал традиции, прекрасно разбирался в людях, определяя цену каждому, а его меткие характеристики и словечки повторяли соседи. А еще он хорошо чувствовал и знал жизнь природы. И, разумеется, мог с легкостью перечислить своих предков до, скажем, шестнадцатого колена.

Люди патриархальной культуры владели другим способом постижения мира, во многом утерянным нами вследствие нашего отчуждения от природы, религии, прошлого. И этот способ постижения мира был адекватен цивилизации, в которой они жили. Усложнение жизни потребовало другой подготовки, других знаний — но это будет уже во времена их внуков. И будут ли внуки, а тем более правнуки столь же адекватны той реальности, в которой они оказались, — вот вопрос...

«Знаток всякого хозяйственного дела», Багров «неусыпно и неослабно смотрел за крестьянскими и господскими работами». И только лишь «приведя в порядок свое хозяйство», Степан Михайлович женился на небогатой девице Арине Васильевне, происходившей из старинного рода Неклюдовых. Именно древнее дворянское происхождение ставил он выше богатства и чинов. Будучи отличным хозяином, Степан Михайлович «смотрел редко, но метко», а спуску не давал никому. При этом он был снисходителен к «просьбам и нуждам» соседей и крестьян, верен своему слову. И потому «не было человека, кто бы ему не верил; его слово, его обещание было крепче и святее всяких духовных и гражданских актов», и со всех сторон к нему ехали соседи ближние и дальние «за советом, судом и приговором», и он был «истинным благодетелем дальних и близких, старых и новых своих соседей». Высшей похвалой ему звучит характеристика, данная внуком: Степан Михайлович Багров «нравственно воспитывал своих соседей».

И вот этот «добрый, благодетельный и даже снисходительный человек», патриарх, кормилец и защитник, оставил у внука с раннего детства стойкое впечатление страха. Очень сильна была в деде темная сторона: он «омрачался иногда такими вспышками гнева, которые искажали в нем образ человеческий и делали его способным на ту пору к жестоким, отвратительным поступкам». В гневе он терял контроль над собой, причем доставалось любому, кто только под руку попадется, это было «ужасно и отвратительно». Так, однажды, когда дочь солгала ему и не хотела признать обман, с ним случился чудовищный приступ бешенства: Степан Михайлович «таскал за волосы старую и тучную свою жену», а все домашние, и дочери, и сын с молодой женой убежали и спрятались в роще, даже переночевали там же (кроме невестки с младенцем-сыном на руках, которая укрылась на ночь в людской). Гнев истощил силы старика, и в изнеможении он заснул, а наутро, по обыкновению, был в добром расположении духа, как будто вчера и не случилось ничего: «во вчерашнем диком звере сегодня уже проснулся человек», — пишет Аксаков.

Спустя тридцать лет тетки Багрова-внука дрожали от страха, вспоминая день, когда их отец узнал о нежеланном им браке его двоюродной сестры: тогда «бабушка лишилась косы», ходила с пластырем на голове, и лишь через год зажила ее страшная рана. А ведь старик прекрасно знал, что простодушная и недалекая Арина Васильевна не заслуживает суровой кары. Многие дни проводили его близкие в напряжении, «в безмолвном ожидании какой-нибудь вспышки». Подобная атмосфера в семье неизбежно искажала характеры, ломала слабых, приучала к притворству, хитрости, подлости. Вырабатывались малопривлекательные варианты подчиненного поведения зависимых от старшего членов семьи. Как и в любом человеческом сообществе, в патриархальной семье выстраивалась иерархия, и здесь она была особенно жесткой. С другой стороны, эта иерархия обеспечивала покровительство вышестоящего, а стремление иметь надежную защиту всегда было одним из важнейших мотивов человеческого поведения, и для многих подчинение являлось психологически удобным.

Борьба за выживание порождала жесткие формы человеческого общежития. Патриархальная семья формировалась и многие века существовала в экстремальных условиях и была нацелена на благоденствие прежде всего самых ценных, наиболее приспособленных ее членов; слабые отсеивались, приносились в жертву во имя главного — сохранения рода. Это и создавало феномен, предполагавший доминирование сильного, который подчиняет слабых и обеспечиваем им при этом «опору и защиту». Глава семьи воспринимался как кормилец и защитник, как посредник между членами своей семьи и внешним миром. Слабые подчинялись, ощущая, что им недостанет сил выжить самим по себе, сильные брали на себя бремя ответственности и обеспечивали семье определенный уровень жизни.

Со временем условия жизни людей менялись, становились менее тяжелыми, но патриархальные отношения в большинстве семей сохраняли прежнюю жесткость; семья оставалась в большей или меньшей степени очагом насилия, а ее глава позволял себе дикие вспышки — и как подтверждение своего статуса, и как необходимую психологическую разрядку, и просто потому, что мог себе это позволить.

Степан Михайлович Багров был умный, сильный, сверхэнергичный пассионарий; для таких доминирующих личностей часто не находилось никаких сдерживающих начал. Существуя в культурном вакууме, «среди долины ровныя», как лес без подлеска, они становились сами для себя мерой всех вещей. Если не было внутренней нравственной опоры, такой сильный и по характеру, и по своим возможностям человек, ничем не сдерживаемый, порой терял человеческий облик. Аксаков рассказывает о другом главе семейства, зяте своего деда, который организовал из крепостных настоящую разбойничью шайку, грабил соседей, завел гарем, устраивал пьяные оргии. Жестокость этого изувера, не встречая отпора, все усиливалась, и в конце концов он был убит собственными крестьянами.

Формально российский закон уже с 1845 года запрещал мужу физически наказывать жену. Но по сути и обычай, и закон были на стороне главы семейства, какие бы варварские выходки по отношению к домашним он себе ни позволял. Говорили: «Люби жену как душу, тряси ее как грушу»: исключительно для «учения» жены мужья заводили плетку, которую называли «дурак». В XIX веке, с наступлением новых времен, эта плетка сохранялась как элемент ритуала бракосочетания. Хотя и сплетенная из шелка, она была весьма показательным символом.

Все, что сознательно не выносилось за пределы семейного круга, никого постороннего не касалось — такой позиции власти придерживались вплоть до конца существования Российской империи; превыше всего ставилась «святость брачных уз».

Согласно законам Российской империи, муж провозглашался главой семейства; он должен был обеспечивать семью. Как гласила статья 106 (ПСЗ. Т.Х.Ч. 1), муж был обязан «любить свою жену, как собственное тело, жить с нею в согласии, уважать, защищать, извинять ее недостатки и облегчать ее немощи», «доставлять жене пропитание и содержание по состоянию и возможности своей». Жена, в свою очередь, была «обязана повиноваться мужу своему как главе семейства, пребывать к нему в любви, почтении и в неограниченном послушании, оказывать ему всякое угождение и привязанность как хозяйка дома» (статья 107).

Как вспоминала Анна Ивановна Волкова, выросшая в Замоскворечье в традиционной купеческой семье, при жизни дедушки ее родители испытывали на себе всю тяжесть его деспотизма, зависели во всякой мелочи от старика, который контролировал все стороны их жизни. По отношению к детям в семье царила строгость в еще большей степени, от них ожидали беспрекословного послушания. Дед был деятельным человеком, настоящим хозяином и главой семьи, держал всех в полном подчинении и частенько реализовывал свою самодержавную власть — собственноручно сек детей, «завязав рубашку на голове». Но вот патриарх умер, и отец Анны Ивановны сам стал главой семьи. Диктат одного сменился тиранией другого, однако новый глава не только не отличался талантами прежнего; но и был человеком неуравновешенным и, в сущности, неуверенным в себе, отчего его выходки были еще более отвратительными. Подтверждая свое главенство, он был скор на расправы, любил жестокие шутки, от которых страдали больше всего его собственные дети. Как вспоминала Волкова, «послушание так сильно было внушено нам, детям, что мы нередко исполняли все бессознательно». Особенно тяжело приходилось их тихой, образованной матери, любительнице чтения. Не случайно она угасла очень рано, когда ей еще не было и тридцати лет^{18}.

Дело не только в ощущении безнаказанности, но и в том, что главе семьи важно было регулярно поддерживать свой статус. Кроме того, такое его поведение отчасти провоцировалось отсутствием сопротивления. Когда же слабые бунтовали и поступали вопреки воле сильного, это не нарушало общего хода жизни, патриархальный строй которой все равно неизбежно восстанавливался. Так ряска на болоте, потревоженная брошенным камнем, быстро затягивает мелькнувшее было зеркало воды.

Сын Багрова, Алексей, был мягким, податливым человеком, склонным к мечтательности. На фоне сильного отца особенно было заметно, как недостает ему самостоятельности и самолюбия; тем не менее он женился вопреки воле отца, авторитет которого, казалось, был для него превыше всего. Молодой человек выбрал в жены девушку необычной судьбы Софью Николаевну Зыбину. Она рано стала хозяйкой в доме своего отца, во второй раз оставшегося вдовцом с маленькими детьми на руках. Во всем она не подходила Алексею Степановичу, и здравомыслящий отец не одобрил выбор сына. «Она тебе не пара и нам не с руки... дворянка вчерашняя, а ты потомок самого древнего дворянского дома», она-де «горожанка, ученая, бойкая, привыкла после мачехи повелевать в доме и привыкла жить богато, даром что сама бедна... а наше житье ты сам знаешь», — вот что говорил Степан Михайлович Алексею. А жили Багровы, как он сам говаривал, «по-старинному, по-деревенски». Так, к примеру, сам Степан Михайлович никогда не целовал руки жены, как было принято в свете, а напротив, в моменты душевного расположения протягивал руку своей Арине Васильевне, «в знак милости».

Отец советовал «рубить дерево по себе»: невесту, говорил он, следует выбрать «смирненькую, тихонькую, деревенскую родовую дворяночку, да при этом с хорошим приданым, с состоянием»; «выйдешь в отставку, да и заживешь припеваючи». Начерченный отцом план будущего не соблазнил молодого человека. Алексей Степанович Багров настоял на своем и вопреки воле отца и желанию матери и сестер ввел в свою деревенскую семью женщину европейской формации, отличавшуюся от своих новых родственниц всем — обликом, привычками, манерами, разговором, туалетами, самим строем мысли и души. Антрополог сказал бы, что взять в качестве жены женщину чуждой культуры было в традиционном обществе необходимым механизмом, способствующим его укреплению за счет внедрения новых знаний и навыков. Молодой Багров породнился с такой женщиной, которая возвысила их семью, а плодом их брака стал выдающийся русский писатель...

Софья Николаевна, вступив в новую семью, сумела приспособиться к непривычным условиям жизни. Молодая женщина заранее, задолго до встречи, решила понравиться свекру, а познакомившись с ним, неожиданно для себя самой полюбила своенравного старика. Как писал С. Т. Аксаков, она «умела его вполне оценить:.. старец необразованный, грубый по наружности, жестокий в гневе, но разумный, добрый, правдивый, непреклонный», который «поступал прямо, говорил только правду». Европейски образованная девица Софья Николаевна могла, демонстрируя свое утонченное воспитание, усесться в гостиной с книгой, но поступила иначе: повела себя как женщина патриархального общества в лучшем смысле этого слова.

Ее свекор имел обыкновение вставать раньше других в доме и пить чай на заднем крыльце. И вот Софья Николаевна встала с рассветом, убрала волосы, надела нарядное платье и красивая, свежая, с сияющим лицом предстала перед свекром. Она попросила разрешения пить с ним чай, старик позволил — и «все кипело у нее в руках. Чай она приготовила именно так, как любил старик, крепкий, горячий, и ни капли не пролила». Их беседа была разговором двух очень разных и в то же время в чем-то очень схожих натур: «Степан Михайлович любил живых, бодрых и умных людей», он сам обладал такими чертами, именно их он и нашел в своей невестке. Этот эпизод встречи людей двух разных культур — один из самых сильных в аксаковской хронике. В лице Софьи Николаевны мы видим, как традиционный женский образ обретает новые черты под влиянием европейского образования.

Отметим еще одну важную сторону характера человека патриархальных времен. Рассказывая о своем деде, Аксаков говорит: «Он мало понимал романическую сторону любви, и мужская его гордость оскорблялась влюбленностью сына, которая казалась ему слабостью, унижением, дрянностью в мужчине»^{19}.

Семья как духовная и душевная общность сложилась довольно поздно. Лишь с конца XVIII — начала XIX века жизнь в семейном кругу начинает восприниматься как высшая ценность. В распространении этого нового идеала важная роль принадлежала художественной литературе. Выдающиеся русские писатели Г. Р. Державин, Н. А. Львов и В. В. Капнист воспевали в своих произведениях романтическую любовь, общность интересов супругов.

В купеческой среде романтические представления об отношениях между мужчиной и женщиной распространились гораздо позже. Когда купеческий сын Сергей Алексеевич Щукин женился на Марье Казьминишне Тумановой, это был брак по любви. Молодая жена происходила из культурной московской семьи: ее отец служил управляющим в аристократических имениях; обиход ее родной семьи отличался от традиционного уклада купцов-старообрядцев, в котором вырос муж (события происходили в конце первой трети XIX века). «Страстная привязанность супругов не укладывалась еще в рамки быта», казалась «если не смешной, то странной, не вполне благопристойной». Молодой муж то и дело уезжал по торговым делам, скучал по жене и писал ей очень часто — настолько часто, что это «вызывало неудовольствие» у старших. Марья Казьминишна просила его даже в письме: «Посылай мне письма через какой-нибудь случай, друг мой, а не по почте»^{20}.

...Духовный мир женщины с конца XVII века менялся. Прокламируемые «Домостроем» ценности, великие библейские добродетели жены, матери, хозяйки — верность, скромность, доброта, чистота духовная и физическая — сохраняли свое значение. Однако у женщины появилась возможность проявлять больше самостоятельности. Теперь, чтобы быть хорошей женой, хозяйкой и матерью в патриархальном духе, ей приходилось сознательно или неосознанно чем-то жертвовать.

В этом смысле интерес для нас представляют два образа русской литературы — чеховская Душечка и Анна Каренина. Лев Толстой, как передавали, был очарован Душечкой, считал ее идеальной женщиной. Его Анна Каренина, продукт высокой дворянской культуры, во многом Душечке противоположна, и сопоставление их имен может показаться смехотворным. Но они сходны в одном — в том, о чем мы ведем речь: для обеих важнее всего выстроить близкие отношения с мужьями. Обе признавали главенство мужского мира, превосходящего значением их собственный, стремились воплощать себя в любимых людях, но при этом рассчитывали, что мужья будут обеспечивать их, всячески о них заботиться^{21}. С мужем Алексеем Александровичем Карениным у Анны были самые доверительные отношения. Она изучила его привычки, круг чтения, любимые темы разговоров, все, что было действительно важным для него; ее волновало нарушение им его привычек («когда он ложился пятью минутами позже, она замечала и спрашивала о причине»), духовное общение с мужем было для нее важнейшей ценностью: «всякие свои радости, веселье, горе она тотчас сообщала ему», «глубина ее души» всегда была открыта перед ним. Такой она была и с Вронским: «все предметы, которыми занимался Вронский, она изучала по книгам и специальным журналам, так что часто он обращался прямо к ней с агрономическими, архитектурными, даже иногда коннозаводческими и спортсменскими вопросами», и Вронский «ценил это, сделавшееся единственною целью ее жизни, желание не только нравиться, но служить ему...».

К женщинам европейского образования предъявлялись иные требования, нежели прежде: идеальная жена должна была разделять интересы мужа. Для этого ей следовало быть образованной, то есть знать современную литературу и следить за новинками, уметь говорить на французском языке (а может быть, еще и на немецком и английском), музицировать, но также и рожать, кормить, учить и лечить детей. Если прежде мать обучала началам грамотности и религии, то теперь она должна была обеспечить детям образование.

Эти перемены в образе женщины-жены и женщины-матери не привели, разумеется, к кризису патриархальной семьи, но вызвали ее трансформацию. Два процесса шли параллельно — изменение женщины и изменение самой семьи. Перемен в мужском мире было несравненно меньше. В обществе хорошо чувствовали изменение требований к женщине; в печати, гостиных, на театральных подмостках — повсюду говорили о новых правах женщин, о женском образовании. Романы Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского полны упоминаний о «женском вопросе».

Вот точка зрения на «женский вопрос» писательницы Агаты Кристи, которая также жила на переломе эпох: «В повседневной жизни женщины творили все, что хотели, при этом делая вид, что полностью признают мужское превосходство, чтобы мужья ни в коем случае не потеряли лица. «Ваш отец знает лучше, дети мои», — оставалось священной формулой. К настоящему рассмотрению проблемы, однако, приступали в конфиденциальной обстановке: «Я уверена, Джон, что ты совершенно прав, но мне интересно, подумал ли ты...» Однако в одном отношении авторитет мужа был незыблем. Муж — это глава семьи. Выходя замуж, женщина принимала как свою судьбу его место в мире и его образ жизни. Мне кажется, что такой уклад отличался здравым смыслом, и в нем коренилась основа будущего счастья. Если вы не можете принять образ жизни вашего мужа, не беритесь за эту работу, иными словами, не выходите за него замуж»^{22}. Это было общим местом поведения людей традиционного уклада, частью не просто этикета — стиля жизни.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга», — этой знаменитой фразой начинает Лев Толстой роман «Анна Каренина». Во всех счастливых семьях их члены признают взаимные права друг друга — и друг на друга, свою взаимозависимость. Муж обязан жене так же, как и жена — мужу. Вспомним, как Пьер Безухов, прежде вольный во всех своих поступках и времяпрепровождении, женившись на Наташе Ростовой, с удивлением ощутил себя связанным по рукам и ногам — теперь он принадлежал жене (то же чувство испытал и Левин после женитьбы на Китти).

Патриархальная семья появилась в глубокой древности, а существует до сих пор. Это структура очень устойчивая, а следовательно, гибкая и изменчивая. Формы, в которые она отливается, находятся в зависимости от ряда факторов — экономических, исторических, религиозных, психологических, географических, национальных.

Удивительным образом устойчивость патриархальной семьи подтверждают биографии выдающихся русских писателей на протяжении второй половины XIX века, да и в наше время мы находим примеры такого рода. Вокруг сильной личности, будь то Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский, А. М. Горький, А. Н. Толстой и вплоть до С. М. Михалкова (ряд имен можно продолжать долго), собирается множество родственников и приживальщиков. Где есть сильный человек, склонный к семейственности и доминированию, там под его крылом неизбежно оказываются дети, свои и чужие, и нахлебники, и просто слабые близкие, которые по тем или иным причинам не могут сами обеспечить себе достойную жизнь.

Чтобы встать во главе большой патриархальной семьи и соответствовать этой роли, нужна личность особого типа — лидер, способный брать на себя бремя ответственности за других, обладающий организаторскими навыками, умеющий вести хозяйство (и это не всегда мужчина). Патриархальная семья держится властью главы, будь то мужчина или женщина. И бывает, что с кончиной своего главы семья распадается.

Много отдавая, такие люди и много требуют — часто абсолютного подчинения. В патриархальной семье всякий подчинялся порядку, уверенный, что это — правильно, что так и должно быть. Порядок, установленный в семье, воспринимался как единственно разумный, непреложный. Смысл его был в сохранении целого, порой в ущерб отдельным членам семьи. Долгое время именно патриархальная семья со всеми своими достоинствами и недостатками была главным средством для выживания человека и его становления — как социального, так и физического.

Модель патриархальной семьи наполнялась разным содержанием — от дружбы и взаимопонимания, как у Яньковых, до злобы и ненависти, как у Волковых (хотя и здесь, как вообще в отношениях между людьми, все было неоднозначно). Все зависело от уровня образованности членов семьи, наличия взрослых детей, от культурного окружения, наконец, от степени материальной обеспеченности. Психологический климат часто менялся с годами, во многом завися от того, каким будет следующее поколение, — бывало, родители менялись благодаря влиянию взрослых детей, которые могут изменить к лучшему атмосферу в доме, привнося более гуманные понятия и привычки.

По правилам традиционного общества вдовы, старые девы и дети находили приют и покровительство в родственной семье, под защитой сильного лидера. При этом они, как и прочие домочадцы, должны были всецело подчиняться воле отца семейства. Когда читаешь воспоминания XVIII — первой половины XIX века, возникает впечатление, что буквально все были между собой в родстве или свойстве. И «бедный родственник» мог обратиться к своему более благополучному собрату: «...родство было священным словом. Частехонько случалось, что приедет, бывало, из отдаленной губернии, с чадами и домочадцами, почтенная мать семейства, которая называла Марию Андреевну тетушкой, потому что доводилась по мужу троюродной племянницей моему дедушке, и поселялась на несколько месяцев в доме, с тем чтобы лечить больную дочь или пристроить сына в корпус, и дом был постоянно оживлен приезжими лицами»^{23}.

Не знакомые прежде дворяне, впервые встретившись, считали своим долгом выяснить родственные связи — «счесться родством, свойством»: «Старушка приняла меня ласково и радушно. Узнав мою фамилию, Каролина Ивановна сочлась со мной свойством; и я узнал в ней вдову фон В., дальнего нам родственника, храброго генерала, убитого в 1772 году»^{24}.

Для традиционного общества, где главными были кровные связи, выяснение степени родственной близости имело вполне практический смысл. Не случайно существовала хорошо разработанная система терминов родства. Не считались чужими люди, которых сейчас мы не сочли бы даже «седьмой водой на киселе». Поэтому особое значение имела репутация человека — она бросала отсвет на его окружение, и потому так осмотрителен должен был быть каждый — ведь он всегда находился на виду, и его добрая слава была важна для всех близких.

Вот рассуждение, типичное для патриархального общества: отец бабушки Василий Никитич Татищев (прадедушка) имел сестру (то есть тетку бабушки), которая была сначала замужем за Теряевым, а потом за Станкевичем — «вот почему нам те и другие родня»^{25}. Знает ли кто из нас о тетке своей бабушки? А родственников мужа бабушкиной тетки? Мир людей традиционного общества был необыкновенно взаимосвязан, буквально «пророщен» друг в друга. Читая мемуары выросшей в купеческой среде В. П. Зилоти, дочери П. Н. Третьякова, выясняем: в родне у Третьяковых в конце XIX века была чуть не вся купеческая Москва^{26}.

Классическая патриархальная семья доиндустриального периода в Вавилоне или Древнем Риме, средневековой Франции или Англии — не важно, где и когда, — включала в свой состав не только «ближнюю и дальнюю родню», но и людей, не состоявших в кровном родстве с ее главой. Материально устойчивая семья с сильной личностью во главе принимала под свою кровлю не только родственников, но и свойственников, воспитанников, старых гувернеров, приживалок разного рода, бедных соседей. «Как во всяком помещичьем доме тогда, у Балавенских жили разные приживальщики»^{27}.

Богатая помещица, вырастившая своих детей, принимала на воспитание чужих, помещик, подобно старому князю Болконскому, любил садиться за стол с архитектором, чтобы иметь просвещенного собеседника, барин-самодур вроде пушкинского Троекурова требовал, чтобы его развлекали выполнявшие роль шутов обедневшие дворяне, помещица из скуки, жалости или того и другого вместе (как бабушка Дмитрия Благово Елизавета Петровна Янькова) призревала старушку-бонну, иностранку, которой просто некуда было идти, и очень часто, пригласив гувернантку или учителя для того, чтобы дать образование своим чадам, богатые дворяне приглашали в свой дом пожить детей соседей, которые тоже могли принимать участие в уроках. И так далее, и так далее — перечень возможных житейских ситуаций бесконечен...

Сиротам, бедным родственникам, приживалкам часто очень несладко приходилось в домах богатых хозяев, но они были сыты, имели крышу над головой, многим удавалось получить образование, а девушкам — даже небольшое приданое, помогавшее выйти замуж. Во все времена острословы подтрунивали над этим в стихах и прозе: «воспитанниц и мосек полон дом» (А. С. Грибоедов. «Горе от ума»).

Пореформенная публицистика тоже относилась к этой стороне жизни большой семьи с насмешкой, выводя на передний план одни только неприглядные стороны такого сожительства, безусловно существовавшие. С этим недоброжелательным и однобоко поверхностным взглядом полемизирует автор статьи «Приживальщики и приживалки», укрывшийся под псевдонимом «Старушка из степи»^{28}. Автор рассказывает, что в 1820–1830-е годы, во времена его детства и юности, об общественной благотворительной деятельности «не было и помину», но «вдовы, сироты, старые девы и проч, находили всегда себе уголок в обширных покоях деревенских и городских домов»: «живали у нас и барышни, сироты-соседки, которым матушка сама давала уроки»; «почти постоянно жил у нас сосед». «Простой обильной пищи было предостаточно своей», что позволяло беспрепятственно сажать за стол ежедневно по множеству «чужих ртов».

Подобная точка зрения, которую в пореформенную эпоху приходилось защищать, прежде разделялась общественным мнением, была общим местом, не требовавшим никаких обоснований. Князь П. А. Вяземский писал: «В старых домах наших многочисленность прислуги и дворовых людей была не одним последствием тщеславного барства: тут было также и семейное начало. Наши отцы держали в доме своем, кормили и одевали старых слуг, которые служили отцам их, и вместе с тем призревали и воспитывали детей этой прислуги. Вот корень и начало этой толпы более домочадцев, чем челядинцев. Тут худого ничего не было: а при старых порядках было много и хорошего, и человеколюбивого»^{29}.

В литературе вплоть до начала XX века мы встречаем описание больших семей, которые включают не только ближайших кровных родственников, но и, казалось бы, людей вполне посторонних. Откроем книгу Лидии Чарской, самой популярной детской писательницы того времени. В повести «Тайна старого леса» разорившийся дворянин, принятый на работу лесничего в богатое поместье, поселился в сторожке «со всею семьею. Их было пятеро: лесничий, его жена, сын, пятилетний мальчик... и молодая вдова, Антонина Марко, подруга Норовой, с трехлетней девочкой Ксенией». Антонина с детства не разлучалась со своей более благополучной подругой, а когда ее муж разорился, последовала за ними в лесную глухомань; причем глава семьи Норов — вовсе не великодушный добряк, а скорее, напротив, замкнутый мизантроп. Состав богатой городской семьи Раевых в другой повести Чарской, «Счастливчик», — бабушка, внук и внучка (родители детей умерли), няня, француз-гувернер и русская пожилая гувернантка, с ними же с малолетства живет бедная сирота, взятая на воспитание, а затем, в конце истории, в лоно патриархальной семьи легко входят бедная вдова, учительница музыки, и ее болезненный сын, гимназический товарищ внука. И таких примеров можно привести множество.

Повествование писательницы, как всегда, мелодраматично, заострено, многим героям Чарской суждены невероятные приключения, но в своих деталях рассказ вполне отражает жизненные реалии. Родившееся в начале XX века поколение людей еще сохраняло традиции патриархального общества, и на протяжении по крайней мере его жизни мы наблюдаем уже в советское время семьи, где жили племянники, двоюродные бабушки и одинокие тетушки, доживали свой век старушки-няни или домработницы, оказывалась материальная помощь и поддержка нуждающейся дальней родне.

Патриархальная семья выполняла очень важную социальную функцию, давая работу, стол и кров многим людям. Но пришло время, и рухнул патриархальный уклад. Множество людей переселилось в города в поисках заработка. И тогда на смену множеству патриархальных гнезд пришли ночлежки, увеличение числа бродяг, выросла преступность и проституция.

С обеднения патриархальных семейств начинается изменение структуры общества. Большую роль приобретает личная инициатива и предприимчивость — надо приобрести специальность, найти жилье в чужом большом городе, подыскать работу. Функцию патриархальной семьи по призрению слабых вынуждено было брать на себя государство — его роль возрастала, ведь нужно было регулировать условия жизни сотен тысяч людей, не по своей воле менявших привычный образ жизни.

Где-то нам попалось очень яркое высказывание: в традиционном обществе женщина — это жена, будущая жена или жена бывшая. Все другие женские роли по сути «неправильные»: играя их, женщина чувствует сама и ей постоянно дают это понять окружающие, что она ущербна. При этом порой складывались ситуации, когда старая дева занимала очень высокое положение в иерархии дома. В патриархальной семье во имя общих интересов могло поощряться безбрачие дочерей. Этим могли преследоваться разные цели, в том числе и материальные (приданое девушки в таком случае оставалось в семье).

Материальная сторона вообще определяла многое: богатая, обладающая властью старая дева, как и богатая вдова, с одной стороны, и бедные вдовы и старые девы — с другой, вызывали диаметрально разное отношение окружающих. Вспоминается саркастическое замечание Сомерсета Моэма: «Старая дева всегда бедна. Если она богата, то мы называем ее обеспеченной незамужней женщиной средних лет».

Елизавета Ивановна, дочь известного московского книгопродавца и издателя И. В. Попова, содержавшего университетскую типографию, была «старой девой». Дела семьи сложились так, что ей пришлось перебиваться уроками, большую часть жизни жить в домах родственников. Однако Елизавета Ивановна не была обыкновенной приживалкой. В 1840-х годах она служила гувернанткой в доме высококультурной семьи Д. Н. и Е. А. Свербеевых, была близка к кругу московских славянофилов, много читала, имела прекрасную память, вела обширную переписку, участвовала в издательских проектах. Внутреннее самоощущение Елизаветы Ивановны не совпадало с ее внешним образом милосердной, отказавшейся от себя и растворившейся в других людях «бабушки». Она страдала от собственной ненужности, неприкаянности, безденежья, «остро переживала свое положение человека без своего места — в буквальном и переносном смысле, ситуацию полной зависимости от доброй или злой воли покровителя»^{30}. Как полагает И. Савкина, Попова пыталась отмежеваться от женского мира в его патриархальной трактовке и «поместить» себя в идеологически значимую сферу мужского (совместная деятельность и переживания в кругу славянофилов).

Женщины, подобные Елизавете Ивановне Поповой, были прекрасно образованны, начитаны, обладали повышенной рефлексией — и при этом бедны, зависели от чужой воли, не имели ни своей семьи, ни определенного положения в обществе, не проживали женскую жизнь. Такие, как они, напоминали одаренного крепостного, которому по воле барина давалось хорошее образование и творческая профессия, и от того жизнь его зачастую становилась еще более тяжкой.

В патриархальной семье роль женщины вполне очевидна и ясна: «верная супруга и добродетельная мать». В детстве послушная отцу, выходя замуж, она переходит в подчинение мужу. Такова освященная религией и законом практика, такова идеальная модель. Зависимость жены была тем более полной, что она, как правило, бывала моложе мужа на много лет. Разница в возрасте нередко со временем приводила к тому, что во главе семьи становилась женщина — хотя бы потому, что средняя продолжительность жизни мужчин короче, чем у женщин.

В России всегда было множество вдов, и этим женщинам порой приходилось брать на себя функции кормильца, глав семей.

Идеал патриархального общества — волевой и сильный мужчина, глава семьи, кормилец, заботливая жена, послушные дети — то и дело нарушался. Но при этом сам порядок патриархальной жизни сомнению не подвергался — основы его сохранялись неизменными.

Если глава семьи умирал, а дети были слишком малы, чтобы помогать матери, вдове следовало сделать выбор: либо принять на себя обязанности главы семьи и трудиться, как мужчина, либо искать покровительства более успешных родственников. На первый вариант решались немногие и шли на него только в случае крайней нужды, поскольку в патриархальном обществе человек редко оставался один на один со своими бедами, родственные связи поддерживали его на поверхности. Бедная вдова с детьми, сироты, старые девы — все они находили приют в доме богатых близких людей. Осиротевшие дети не оставались без крыши над головой — всегда находился кто-нибудь, кто позаботился бы об их пропитании и образовании. К концу XIX века относится замечание мемуаристки: «По условиям быта того времени молодая вдова не могла жить одиноко, она должна была войти в состав какой-нибудь родной семьи»^{31}.

Согласно российским законам, вдове полагалась одна седьмая часть наследства, не считая, разумеется, ее приданого. Согласно петровскому указу 1714 года, она также получала в пожизненное владение недвижимое имение мужа^{32}. Император позаботился и о том, чтобы вдовы служивших на государственной службе получали определенное обеспечение. Вдовы и сироты гражданских чиновников должны были получать пенсии, в том случае если чиновник успел ее выслужить (пенсия вдовы была, как правило, равна половине пенсии мужа). Большинство, впрочем, и при Петре, и значительно позже него получало крохотное содержание, которого едва хватало на жизнь. Согласно переписи 1897 года, женщин, получавших пенсии, было всегда больше, чем пенсионеров-чиновников: так, в Санкт-Петербурге на 4240 мужчин приходилось 13 033 женщины, для которых основным источником средств являлась пенсия^{33}.

Еще при Екатерине II началось учреждение Вдовьих домов для вдов чиновников и военных, где бедные вдовы получали стол и кров, принося при этом пользу — ухаживая за больными. В 1815 году была установлена официально категория «вдов сердобольных». Прослужив десять лет, вдова получала право на собственную пенсию и могла жить во Вдовьем доме за казенный счет. Открывались приюты для вдов и сирот чиновников, основанные на средства императора, членов его семьи, пожертвования. И все же этого было совершенно недостаточно.

В незавидном положении находились вдовы священников. По закону дом и земля умершего священника переходили его преемнику, которым, по обычаю, должен был стать сын, а если у него были лишь дочери, то за одной из них и закреплялось владение, а женившийся на ней получал место священника. Остальные дочери оставались «невестами без места», то есть без прихода. Отсюда и пошло это выражение.

«Вдовья доля», «горькая вдовица»... Вот запись в дневнике А. И. Герцена о его кузине и бывшей детской влюбленности — Татьяне Пассек: «Она... теперь вдова, в крайности, с двумя детьми и третьим неродившимся. Будущность ее ужасна, не представляется ни пристанища, ни куска хлеба. Конечно, найдутся люди, но хлеб милостыни, что ни говори, — с песком»^{34}. Общественный статус вдовы, ее положение всецело зависело от материальной обеспеченности. Молодая обеспеченная вдова — это потенциальная героиня романа. Перов в своей «Вдовушке» рисует романтический образ молодой, прелестной особы; вспомним также Одинцову из «Отцов и детей» и Беловодову из «Обрыва», свободных и располагающих собой женщин, независимых материально и юридически. Но таких было ничтожно мало.

Истинное положение вдов нечасто обсуждалось в прессе. Женщины в возрасте, бедные, потерявшие привлекательность — не лучшие героини романа, живописного полотна или фельетона... Обратимся к воспоминаниям современников.

...В 1828 году помещик Гонецкий возвращался со своей дочерью, только что закончившей курс в институте благородных девиц, в свое поместье и по дороге остановился на отдых на почтовой станции. Александре Гонецкой исполнилось шестнадцать лет, и она очень мало знала о реальном мире. На той же почтовой станции менял лошадей их сосед, Николай Григорьевич Цевловский. Эта встреча предопределила их судьбу. Очень скоро они поженились. Цевловскому было тридцать восемь лет, то есть он был более чем вдвое старше своей юной жены. Распределение ролей в семье Цевловских соответствовало традиционной схеме, и удивительно ли, что рассказ об этом Александры Степановны во многом совпадает с приведенными ранее словами Елизаветы Петровны Яньковой? «Николай Григорьевич точно обозначил роли в хозяйстве каждого из нас: я должна была заботиться о детях, заботиться домашним хозяйством, скотным двором, прислугою, а в его распоряжения относительно крепостных и сельского хозяйства я не имела права вмешиваться...» — вспоминала Александра Степановна^{35}. Впрочем, забот ей хватало и в домашнем кругу: за двадцать лет брака она родила шестнадцать детей, да еще трое появились на свет мертвыми.

Такое число детей в одной семье не было чем-то исключительным, ведь контроля над рождаемостью практически не было, детей рожали «сколько Бог даст» — не зря по этому поводу острослов князь Петр Андреевич Вяземский заметил в 1877 году: «Старое время было урожайнее нашего». Так, мать мемуариста Э. И. Стогова умерла родами, это был ее семнадцатый ребенок; князь П. А. Оболенский и его жена, урожденная П. А. Вяземская, произвели на свет двадцать детей, причем десять из них умерли еще при жизни родителей; тринадцать детей росло в семье графа Л. И. Толстого; М. Ф. Полторацкий и его жена имели двадцать два ребенка, у великого хирурга Н. И. Пирогова было тринадцать братьев и сестер; литературовед В. Б. Шкловский вспоминает, что у одного его деда было 13 детей, а у другого —14, и так далее, так далее... Родившийся уже в 1909 году С. М. Голицын восклицает в своих воспоминаниях: «двоюродных братьев и сестер я насчитал пятьдесят четыре (!!!). И у всех них были жены и мужья. С умершими младенцами, незамужними и неженатыми их насчитывается 75»^{36}. Как выражаются социологи, «высокая рождаемость вплотную подходила к физиологическому пределу»^{37}.

Многодетность была санкционирована Церковью, запрещавшей меры по ограничению рождаемости. В какой-то мере многодетность умерялась повышенной смертностью, ведь даже в начале XX века детская смертность в российских столицах составляла 25–30 детей до года на 100 рождений^{38}.

Но вернемся к Цевловским. Николай Григорьевич оказался беспечным хозяином, жил на широкую ногу, принимал гостей, завел даже крепостной театр — и накопил огромные долги. А тут в России вспыхнула эпидемия холеры, которая не обошла стороной поместье Цевловских. Заболел и Николай Григорьевич. Перед смертью он призвал к себе жену и «раскрыл перед нею картину ее настоящего материального положения». Он сказал, что ситуация тяжела настолько, что у нее не хватит денег даже на жалованье управляющему, и она должна будет отныне заниматься хозяйством сама^{39}. Очевидно, что умирающий верно оценил характер своей жены и ее возможности. Он понимал, что эта труднейшая задача окажется ей по плечу. И действительно, Александра Цевловская, умная, сильная, твердая, еще молодая, была хорошо подготовлена к роли главы большого семейства, хозяйки, управляющей большим разоренным хозяйством. Сначала, оставшись одна (ее опорой оказалась лишь старушка-няня), она растерялась перед лицом поистине античной трагедии: вслед за любимым мужем один за другим умерли шестеро ее детей: «С момента болезни отца во весь последующий период не проходило и недели без похорон и тяжелых больных», — вспоминала мемуаристка^{40}. Удары сыпались на ее голову один за другим. Небольшую сумму, отложенную хозяином, украли, и семья осталась совершенно без денег. Более месяца «никто в доме не проспал как следует ни одной ночи», а сама Александра Степановна и няня «еле ноги передвигали ноги от усталости и отчаяния».

Но прошел самый тяжелый период, мертвые были преданы земле, больные выздоровели, и жизнь вступила в свои права. Александра Степановна стала во главе семьи и установила новые порядки. Детям, привыкшим жить на широкую ногу, пришлось привыкать к другому образу жизни: в доме царила жесточайшая экономия, бережливость была доведена до крайней скупости.

И опять можно говорить о типическом. Повседневный обиход семьи Цевловских, взаимоотношения матери с детьми, так подробно описанные младшей дочерью — Елизаветой, многими своими чертами удивительно напоминают картину жизни героев щедринской «Пошехонской старины», вплоть до мелочей. Как и мать Салтыкова-Щедрина, она всю свою материнскую любовь отдала одному своему сыну, первенцу, распределяла имущество, ущемляя материальные интересы других детей; она любила давать прозвища; приказывала подавать на стол прокисшее и испорченное, до последнего храня еще свежие припасы, пока они тоже не испортятся, и только тогда их было дозволено есть, и так далее. Необходимость выживания в жесточайших условиях уродовала натуру этих одаренных, незаурядных и красивых женщин.

Однако в большинстве воспоминаний, как правило, доминирует идеал, очевидный стереотип «хорошей женщины» патриархального общества: верная, добродетельная, преданная и любящая жена, послушная дочь, мудрая мать. Реальные черты характера героинь порой приходится вычитывать между строк. Практика русской жизни чаще требовала силы характера, несгибаемой воли, ума и предприимчивости — черт, традиционно считавшихся характерными для мужчины. А на страницах воспоминаний конца XVIII — начала XX века часто царят женщины-«ангелы» — нежные, покорные, любящие. Таков был канон описания жены, матери, сестры.

Александра Степановна Цевловская сама установила для себя образ жизни, который не всякий мужчина смог бы выдержать: «Матушка, кроме праздничных дней, ежедневно с рассветом выходила из дому на поля, и первый раз мы видели ее только перед обедом, когда она возвращалась крайне утомленная... Она вся отдалась хозяйству, вся ушла в новое для нее дело, и у нее в первые годы нашей деревенской жизни не оставалось свободной минуты, чтобы думать даже о родных детях». Особенно тяжело приходилось ей поначалу, ведь она ничего не знала о сельских работах. Но скоро Цевловская стала докой в сельском хозяйстве, изучив его до тонкостей: «Она... отправлялась наблюдать за полевыми работами, переходила с одного поля на другое, с одного луга на другой, а осенью шла в овин, где происходила молотьба, из овина направлялась на скотный двор. В то же время она присматривала и за мельницею, и за постройкою, если она производилась, ходила даже в лес, если там рубили дрова...» — и так изо дня в день. В праздничные дни она сидела за бумагами, занимаясь канцелярской работой. Александра Степановна прекрасно знала своих крестьян, их быт.

Многие соседи поначалу находили ее поведение странным, ведь она работала как простой управляющий и не позволяла «барствовать своим дочерям». Но вскоре насмешливое отношение к ней сменилось «истинным почтением». Прямая, всегда твердая в своих убеждениях, скрупулезно честная, точная в оценках, опытная и жесткая, всеми этими чертами напоминающая старика Багрова, она, подобно ему, стала советчиком своим соседям-помещикам, арбитром в их спорах. Столбовая дворянка, особа «с языками и манерами», Александра Степановна вразрез со взглядами окружающих «не конфузилась своей бедности», считая, что каждый должен трудиться. Она говорила своим детям прямо — так, что их коробила ее прямота, — что они «нищие», и поэтому им особенно важно получить хорошее образование.

Денег на хороших учителей у семьи не было, и Александра Степановна сама взялась учить свою младшую дочь Елизавету французскому языку. Вечером на уроки не хватало ни сил, ни времени, она едва добиралась до постели, а вставала не позже шести часов утра. И вот она распорядилась будить дочь в четыре, чтобы, позанимавшись два часа французским, успевать к работам вовремя. Больше свободного времени у нее просто не было.

Дети откровенно боялись ее — ее тяжелой руки, резкости, нелицеприятной прямоты. «Ежедневная крайняя усталость», когда, не щадя себя, она доходила до крайнего нервного и физического напряжения, находила выход в яростном остервенении: она таскала за волосы, щипала, била своих детей. Как и Салтыков-Щедрин, Елизавета Водовозова и боялась своей матери, осуждала ее, и одновременно — восхищалась ею. Александра Степановна вырастила своих детей, дала многим из них образование. Но дети оказались обделены материнской лаской и заботой, на что Водовозова неоднократно жалуется на страницах своих воспоминаний. Настоящая близость и взаимопонимание между матерью и детьми пришли позже, когда Александра Степановна, со всеми своими патриархальными взглядами, твердыми убеждениями в правильности своей жесткости, понемногу приняла образ жизни и взгляды дочери-шестидесятницы: «...Совершенно незаметно ни для себя, ни для других душою молодого кружка нашей местности сделалась не я, только что нашпигованная новыми идеями, а моя мать, в то время уже старая женщина... Матушка с жадностью набросилась на чтение... отдавшись чтению, она начала впитывать в себя новые понятия»^{41}.

Нередко бывало, что сильная женщина играла в семье главную скрипку и при живом муже. Примеров не счесть. Обратимся к Пушкину: «Покойный дедушка, сколько я помню, был род бабушкина дворецкого. Он ее боялся, как огня» («Пиковая дама»); как мы помним, мать Татьяны Лариной «самодержавно» управляла мужем; «Пушкины жили весело и открыто, и всем домом заведовала старуха Ганнибал, очень умная, дельная и рассудительная женщина; она умела дом вести как следует, и она также больше занималась и детьми»^{42}. Слабый, безвольный подкаблучник, тем не менее, мог с успехом играть роль главы семьи, если жена помогала ему в этом. Короля, как известно, играет свита, и внешне все обставлялось так, будто бы отец, как и положено, распоряжается всем. При этом государство, Церковь и обычай были на стороне мужчины: жена всецело зависела от воли мужа. Даже в начале XX века муж мог с полным основанием написать любимой жене: «Ну, собака, не забывайся. Помни, что ты моя жена и что я могу тебя каждый день через полицию вытребовать. Могу даже наказать тебя телесно»^{43}. В интеллигентной среде, понятно, такое возможно было только в шутку, но очевидно, что далеко не все семьи были интеллигентными...

Но при таком положении находилось немало женщин, которым нравилось демонстрировать свою власть. Чаще всего фактическим главой семьи, порой даже не скрывая своего главенства, становилась богатая, вдобавок еще и знатная женщина, вышедшая замуж за человека ниже ее по положению и материальному достатку.

В русском обществе при всей его патриархальности хватало экономически независимых женщин — условием этого было получение приданого или наследства. Петровский указ 1714 года признавал приданое женщины ее личной собственностью, хотя на практике, разумеется, не так уж редко случалось, что муж принуждал жену предоставлять эту собственность в его распоряжение. Уже с середины XVIII века женщины приобрели право продавать и закладывать принадлежащие им имения. Как констатирует современный исследователь, «в целом же история гражданских и личных прав женщин России XVIII века свидетельствует о поступательности и динамичности процесса укрепления юридического статуса женщин»^{44}.

Российское право исходило из положения, что супруги раздельно владели имуществом. Жена могла иметь отдельную собственность — приданое, полученную по наследству или в дар, а также купленную, — и распоряжаться ею. Показательно при этом, что она не была обязана участвовать в расходах на семейную жизнь, даже располагая независимыми средствами, — обеспечивать семью должен был ее глава.

Правда, как это частенько было в России, указ «сверху» оказался намного прогрессивнее общественного сознания: «В течение долгого еще времени судебные места России не могли усвоить себе мысли, чтобы женщина имела право полной собственности, чтобы она сама по себе, одна совершала продажи, заклады и покупки. На женщину смотрели не как на полного человека, а как на часть его, на что-то приставное»^{45}. Инертность мышления и деспотизм обычая препятствовали подавляющему большинству женщин пользоваться своими правами в полной мере.

Замужняя женщина в имущественном отношении была свободна, а в личном — подчинена мужу. Например, чтобы разъехаться с мужем, необходимо было получить от него паспорт. Право наследования мужчины и женщины законом было определено различно. Правило того времени гласило: «Сестры при братьях не наследницы». Женщина могла наследовать имущество только по прямой линии или по завещанию. Она не вправе была наследовать имущество деда, дяди и тети, если у нее был брат, которому отдавалось преимущество^{46}.

Привыкшая повелевать в отцовском доме, где исполнялись все ее капризы, Варвара Петровна Лутовинова перенесла эту привычку в собственную семью. После смерти отца она осталась богатой и воистину самодержавной хозяйкой в большом имении с громадным числом крепостных. Она ощущала себя царицей в своих владениях: даровала слугам придворные звания (дворецкий звался министром двора, юноша, ведавший перепиской, — министром почт). Из отставных солдат Варвара Петровна создала отряд местной полиции. В назначенные дни она творила расправу, «брила лбы», ссылала провинившихся в дальние деревни, разлучая при этом семьи.

Но Варвара Петровна не была просто примитивной жестокой крепостницей. Она, например, занималась благотворительностью: устроила приют для бедных дворянок, которые выполняли несложные работы — занимались рукоделием, заготавливали грибы и ягоды на зиму. В своем селе она открыла училище, где детей обучали грамоте и церковному пению. Учеников Варвара Петровна любила экзаменовать сама. Она получила широкое образование, отличалась умом, тонко чувствовала музыку, обладала богатейшей библиотекой, постоянно пополнявшейся современной литературой. Ее письма к сыну говорят о незаурядном литературном даровании.

В 28 лет она выбрала в мужья красавца-гусара Сергея Тургенева, который был моложе ее на шесть лет. Своенравная, она доминировала в этом браке. Семейную жизнь Тургеневых удачной назвать было никак нельзя: властный характер жены вызывал протест у мужа, и женившийся «на деньгах», он очень быстро стал открыто ей изменять. Неудивительно, что выросшие в такой семье дети не получили уроков патриархальной семейной жизни, и судьба Ивана Сергеевича Тургенева — тому подтверждение.

Большие материальные средства, сосредоточенные в руках одного человека, нередко порождали уродливые ситуации. Мать Салтыкова-Щедрина, распоряжавшаяся деньгами семьи, скупо выдавала их сыну, каждый раз попрекая его этим. Крепко державшая в руках хозяйство, она считала себя вправе вмешиваться в отношения сына и его жены, которая была бесприданницей, существом в ее глазах низшего порядка. Возникала странная, противоестественная зависимость от матери, где почтение, любовь и даже восхищение смешивались в разных долях со страхом, обидой, а порой и ненавистью. Когда мать умерла, Салтыков-Щедрин пережил тяжелейший кризис, заболел и очень долго выздоравливал; до самой кончины переживания запутанных отношений с матерью не отпускали его. Схожими были отношения с матерью и И. С. Тургенева.

Тем не менее подобный порядок вещей воспринимался как необходимость — против него роптали, но его принимали, ибо считали, что такое устройство жизни, пусть даже самое жесткое, — лучше, чем хаос. Существовали как нормы жизни почитание родителей, подчинение их воле, почтительное обращение с ними даже в случае их явной неправоты, желание родительского благословения в решающие моменты жизни.

Набор жизненных положений бесконечен, женщина могла попадать и попадала иногда в самые тяжелые ситуации. Но в патриархальном обществе, нацеленном прежде всего на защиту своих сочленов, она была в целом защищена лучше, чем в обществе постиндустриальном. Современный исследователь считает: женщине традиционного общества свойственно «никогда ничего не требовать и не ожидать многого»^{47}. Трудно найти что-нибудь более далекое от истины, чем подобное утверждение. В традиционном обществе женщина и требовала, и получала очень многое, но при этом самое важное, по-настоящему ценное для нее находилось в шкале ценностей, весьма отличной от шкалы ценности современной жительницы Европы. Традиционная модель предполагает большую ответственность мужчины в защищенности и обеспеченности женщины и детей. Требования к мужчине были высоки: от обязанности обеспечивать во всех смыслах, кормить, одевать и обувать — до мелочей, вроде необходимости непременно подавать руку, пропускать вперед, усаживать на лучшие места.

Вот как Агата Кристи характеризует поколение своих бабушек: «Надо отдать справедливость женщинам викторианской эпохи: мужчины ходили у них по струнке. Хрупкие, нежные, чувствительные, они постоянно нуждались в защите и заботе. И что же, разве они были унижены, растоптаны или вели рабский образ жизни? Мои воспоминания говорят мне совсем о другом. Все подруги моей бабушки отличались редкостной жизнерадостностью и неизменно достигали успеха во всех начинаниях: упрямые в своих желаниях, своенравные, в высшей степени начитанные и прекрасно обо всем осведомленные. И, представьте себе, они невероятно восхищались своими мужчинами. Искренне считали их потрясающими парнями — гуляками и волокитами»^{48}. При этом ценность семейных отношений стояла на первом месте и не подвергалась сомнению.

Справочники по этикету инструктировали мужчину в его отношении к женщине: «Эгоизм и равнодушие должны исчезнуть... Можно не бояться быть чересчур внимательным и услужливым. Мужчина обязан избавлять женщину от всякого беспокойства и утомления». С другой стороны, женщина патриархальной культуры «не заставляет себя просить, а берет себе по праву лучшее место повсюду, и лучшие куски за столом: женщина это рабыня, заставляющая прислуживать себе, мужчина — повелитель, который повинуется»^{49}; женщине должно доставаться все лучшее («комната ее должна быть лучшей в доме»).

Понятно, что это была всего лишь декларируемая норма. Но именно она и важна, как устанавливающая образец, дающая пример того, как должно себя вести достойному члену сообщества. В жизни было все: и семейное насилие, и унижающая бедность, грубость, но само звание «порядочной женщины» давало право на уважение со стороны окружающих. «Порядочные женщины» не вызывали общественной агрессии. Дама. Мать. Хозяйка. Эти персоны стояли высоко, вызывали почтение, иногда осмысленное, а иногда и рефлекторное, при их появлении вставали с мест важные сановники, замирали вольные речи, все, хочешь не хочешь, подтягивались — и это воспринималось как норма.

Но если женщина нарушала общепринятые правила, она мгновенно становилась изгоем. Большой шум вызвала история с письмом депутата Государственной думы монархиста и черносотенца В. М. Пуришкевича общественной деятельнице Анне Павловне Философовой, которое содержало откровенные оскорбления в ее адрес. Более того, в лице Анны Павловны Пуришкевич оскорблял всех «новых» женщин. Впрочем, это была привычная поза Пуришкевича, публично заявлявшего: «Женщина прежде всего самка и таковой останется всегда и везде». Пуришкевича, как представляется, мучили страх и чувство бессилия перед лицом серьезнейших перемен в российском обществе, и это вызывало особую агрессию против женщин, в положении которых эти перемены проявлялись особенно отчетливо.

Женские общества, «передовые» читательницы журналов, журналистки и общественные деятельницы справедливо приняли оскорбления Пуришкевича на собственный счет. Они выступали с протестами, письмами, обращениями с просьбой «принять меры на будущее время к ограждению русских женщин от непристойного образа действий со стороны некоторых депутатов Государственной думы»^{50}. Но женщины начинали в те времена играть по мужским правилам и выходили тем самым из разряда почтенных, традиционно ведущих себя, а значит, автоматически заслуживающих уважения дам. И впоследствии при обсуждении разных аспектов «женского вопроса» правые депутаты не раз позволяли себе оскорбительные оценки и заявления по поводу женских способностей, поведения и т. д.^{51} Тогда как порядочная женщина традиционного общества, соответствовавшая норме, не могла подвергнуться публичным оскорблениям (хотя, разумеется, бывали исключительные случаи, которые только подтверждали общее правило).

Общественные потрясения всегда становятся испытанием для семьи, глобальные перемены всегда вызывают изменения в семейном строе. Но патриархальная семья — это очень гибкая система, она способна меняться, подлаживаться к разным условиям жизни. Перемены же в патриархальной семье зависят прежде всего от изменений в положении женщины в обществе. Аэто положение в 1860-е годы, эпоху Великих реформ, претерпевает радикальные изменения. «...В этот промежуток времени, от начала 60-х до начала 70-х годов, все интеллигентные слои русского общества были заняты только одним вопросом: семейным разладом между старыми и молодыми. О какой дворянской семье ни спросишь в то время, о всякой услышишь одно и то же: родители поссорились с детьми. И не из-за каких-нибудь вещественных, материальных причин возникали ссоры, а единственно из-за вопросов чисто теоретических, абстрактного характера»^{52}.

...Генерал Василий Васильевич Корвин-Круковский, начальник московского арсенала, выйдя в отставку, уехал хозяйствовать в родовое имение в Витебской губернии. Такое решение им было принято не случайно: шел 1858 год, генерал понимал неизбежность кардинальных перемен в общественной жизни и полагал, что в период реформ помещик должен жить в деревне и заниматься делами поместья — иначе семье грозило разорение.

Жена генерала Елизавета Федоровна была намного его моложе. Он обращался с ней, как с ребенком, даже и в преклонные годы (характерно, что он обращался к ней «Лиза», она всегда — «Василий Васильевич»). Елизавета Федоровна, лютеранка, была дочерью и внучкой ученых — геодезиста Ф. Ф. Шуберта и математика Ф. И. Шуберта, она получила хорошее образование. В семье много читали, следили за литературными новинками, музицировали. У Корвин-Круковских было трое детей: Анна, будущая мировая знаменитость Софья и младший сын Федор. По утрам отец занимался хозяйственными делами, а остальное время проводил в кабинете. «Кабинет этот, лежащий совершенно в стороне от других комнат, составлял как бы святую святых в доме; даже мать наша и та никогда не входила в него, не постучавшись предварительно; детям и в голову бы не пришло явиться в него без приглашения», — вспоминала дочь генерала^{53} (кабинет отца в пространстве быта — тема особая, и мы к ней еще вернемся).

Василий Васильевич придерживался вполне традиционных взглядов в воспитании детей, полагая, что прежде всего необходима строгость. Но, думается, это была скорее внешняя манера: «В сущности, отец наш вовсе не был строг с нами, но я видела его редко, только за обедом; он никогда не позволял себе с нами ни малейшей фамильярности, исключая, впрочем, тех случаев, когда кто-нибудь из детей бывал болен. Тогда он совсем менялся. Страх потерять кого-нибудь из нас делал из него как бы совсем нового человека... никто не умел так приласкать нас, так пошутить с нами, как он»^{54}. Думается, что именно безграничная любовь отца и придала его дочерям впоследствии смелости прожить свою жизнь так, как они находили нужным.

Старшая дочь Круковских, Анна, отличалась привлекательной внешностью и привыкла быть царицей на всех детских балах. Родители очень гордились ее успехами. Девушка подросла, а в деревне женихов не было. Анна очень скучала. Раз в год ей шили новые наряды и отправляли на месяц в Петербург, к родным. Анна выезжала на балы в Дворянское собрание, посещала театры, появлялась тут и там, но «подходящих женихов не представлялось». Месяц проходил, и суету Петербурга сменяла скука деревенской жизни... Быстрота уходящего времени особенно остро ощущалась девушкой, которая повзрослела и никак не могла устроить свою судьбу. У священника соседнего прихода был сын. Нескладный, очень некрасивый юноша, явно не годившийся в герои романа дворянской девушки, он тем не менее был талантлив и смел. Ему прочили хорошую духовную карьеру, но он не пошел по стопам предков и после окончания семинарии поступил на естественное отделение университета. Приехав домой, он потряс своего отца — «понес ахинею, якобы человек происходит от обезьяны и якобы профессор Сеченов доказал, что души нет, а есть рефлексы». Попович давал помещичьей дочке читать статьи из самых передовых журналов и даже запрещенный «Колокол» Герцена. Старый священник послушал-послушал своего сынка, да и отказал ему от дома, велев больше в этих краях не появляться...

На Анну разговоры с поповичем произвели сильнейшее впечатление. Она изменилась даже наружно: стала одеваться в простые черные платья, зачесывала волосы назад, занималась с крестьянскими детьми, обучая их грамоте. Ящиками выписывала книги: «Физиология жизни», «История цивилизации», — словом, все то, чем зачитывалась в те годы передовая Россия.

Наконец она осмелилась потребовать (!) у отца, чтобы он отпустил ее учиться в Петербург. Сначала ошеломленный генерал попытался обернуть все в шутку, но в конце концов дал волю гневу: «Если ты сама не понимаешь, что долг всякой порядочной девушки жить со своими родителями, пока она не выйдет замуж, то спорить с глупой девчонкой я не стану!» — вскричал он.

Отношения между Анной и отцом испортились, оба не скрывали взаимного раздражения, в семье наступил мучивший всех домашних разлад. Общая атмосфера действовала и на младших детей, и, как вспоминала Софья Ковалевская, «чувство субординации во мне очень ослабло». Анна времени даром не теряла и однажды, набравшись смелости, отправила свой рассказ в столичный журнал «Эпоха». Редакция приняла его в печать, а автору было направлено комплементарное письмо, подписанное самим Федором Михайловичем Достоевским! Разумеется, все происходившее Анна держала в секрете, письма приходили на имя экономки Круковских, державшей сторону девушки. Но радость так распирала Анну, что она посвятила в тайну свою младшую сестру. Софья была восхищена.

Рано или поздно тайное должно было стать явным. Как-то конверт со штемпелем журнала «Эпоха» попался на глаза Василию Васильевичу, и тот вскрыл его. Самым худшим было то, что именно в это письмо были вложены деньги — гонорар Анны за повесть, более трехсот рублей. Тайком полученные молодой девушкой деньги от незнакомого мужчины — это было позором. «Бедный мой отец! Он так ненавидел женщин-писательниц и так подозревал каждую из них в поступках, ничего не имеющих общего с литературой! И ему-то было суждено стать отцом писательницы», — писала Софья^{55}. Старый генерал был человеком вспыльчивым, азартным (некогда он слыл страстным картежником), ему стало по-настоящему плохо от стыда и обиды.

Круковский призвал к себе дочь. Он кричал на нее: «От девушки, которая способна тайком от отца и матери вступить в переписку с незнакомым мужчиной и получать с него деньги, можно всего ожидать! Теперь ты продаешь твои повести, а придет, пожалуй, время — и себя будешь продавать!» Мать была всецело на стороне отца, но только поначалу: «у нас в семье произошел феномен, часто повторяющийся в русских семьях: дети перевоспитали родителей», как впоследствии говорила позже Софья Васильевна. И вправду, такие ситуации не раз встретишь в документах той эпохи. Постепенно Елизавете Федоровне (напомним, что она была лютеранка и выросла в семье ученых) стало любопытно, потом ее все больше охватывала тайная гордость: ее дочь — признанная писательница! И она стала всячески смягчать настроения мужа, уговаривать его пойти дочери навстречу. И отец сдался: он решил выслушать повесть, предложив дочери прочесть ее вслух в кругу семьи; «с этого дня в нашем доме началась эра мягкости и уступок»^{56}.

Генерал разрешил дочери писать Достоевскому — при условии, конечно, что дочь будет показывать ему переписку. Более того, он обещал даже лично познакомиться с ним, когда будет в столице, хотя и ворчал при этом: «Он журналист и бывший картежник. Хороша рекомендация!» Шаг за шагом отец сдавал свои позиции. Дочери получили возможность поехать с матерью в Петербург, чтобы учиться.

В те годы в моду среди передовой молодежи вошли фиктивные браки^{57}. По российскому законодательству девушка не имела права без разрешения отца, а замужняя женщина без разрешения мужа выехать за границу; без разрешения нельзя было даже получить паспорт.

Софья Корвин-Круковская хотела получить образование за границей. И она решилась на крайнюю меру — вступила в фиктивный брак с молодым ученым Владимиром Онуфриевичем Ковалевским. Думается, этот шаг был вызван, скорее, влиянием старшей сестры Анны, которой Софья восхищалась, чем действительной необходимостью. Генерал Корвин-Круковский, хотя и был человеком патриархального общества, тем не менее, как мы уже видели, был готов к восприятию современных идей и превыше всего ценил свою семью. Дочери могли бы настоять на своем, как это бывало и прежде, но они стремились быть самостоятельными во всем. Отец, кстати, спустя несколько лет сполна продемонстрировал способность менять свои взгляды под влиянием дочерей, когда помог «неблагонадежному» субъекту — мужу Анны французу Жаклару. Во времена Парижской коммуны тот был приговорен к заключению в крепости, и старый генерал подкупил тюремщиков, выплатив им двадцать тысяч франков, и устроил бегство зятя, став сам таким образом преступником^{58}.

В эпоху реформ в обществе усиленно распространялась мысль о том, что диктат семьи «губит молодые силы». Для современников было очевидным, что русское традиционное общество с середины XIX века вступило в полосу разложения, и, соответственно, глубокий кризис переживала патриархальная семья.

Показательна в этом смысле семейная история графов Толстых. Лев Толстой был признанным классиком уже при жизни, авторитетом, арбитром общественного мнения, чьи суждения всех интересовали, толковались и перетолковывались.

Когда-то Александр Герцен сказал, имея в виду запутанные личные взаимоотношения в своем кругу Герценых-Огаревых-Тучковых, что «мы стали европейской сплетней». В начале XX века вышли наружу непростые и самые интимные коллизии семьи Толстых. Достоянием общественности стали ссоры, денежные расчеты, взаимные претензии, обсуждались крупные и мелкие обиды пожилых супругов, живших в браке уже почти пятьдесят лет. Софью Андреевну дружно осуждали — как жену, как мать, как женщину, а великому писателю, напротив, горячо сочувствовали.

В свое время Лев Николаевич Толстой стремился стать главой большого семейства — и стал им. Он отстаивал патриархальные ценности и в жизни, и в своих произведениях. В отличие от других великих русских писателей — И. А. Гончарова, И. С. Тургенева, А. П. Чехова — он воплотил в жизни свой идеал, имел большую семью, любящую жену, хлебосольный дом. Жена Толстого, Софья Андреевна, старательно следовала прописанной ее мужем в гениальных его произведениях роли патриархальной жены: заботилась об удобстве мужа, рожала детей и сама кормила их вразрез с обычаями, принятыми в ее кругу, хлопотала по хозяйству: «МамА я тоже вижу мало: она всегда или за работой, или кормит одного из своих многочисленных детей, или с быстротой молнии строчит что-нибудь на своей ножной швейной машине, или же переписывает какую-нибудь рукопись для nand»^{59}.

Семья не слишком интересовалась тем, что скрывалось в душе матери, полагая, что ей необходимы домашние хлопоты, и только тогда она бывает довольна, когда целиком погружена в них: «Папá совершенно справедливо это заметил, говоря, что, когда все в доме вырастут, ей надо будет заказать гуттаперчевую куклу, у которой был бы вечный понос»^{60}, — так весьма опрометчиво судила старшая дочь. И хотя из всех сестер Берс именно Софья Андреевна наиболее отвечала идеалу патриархальной жены и матери, нереализованная ее сущность нет-нет, да и прорывалась наружу. Она обладала литературным дарованием, была очень честолюбива, мечтала блистать в свете. Все три сестры — Елизавета, Софья и Татьяна Берс — были литературно одарены, сочиняли, вели дневники (их отец был человеком больших дарований, не случайно он в свое время сблизился со своим будущим зятем, они стали друзьями, вели конфиденциальные беседы, а затем долгие годы переписывались). Яркие образы, сравнения, прекрасный язык, глубина размышлений, тонкий психологизм их переписки и дневников восхищают. В них жил очаровательный женственный мир, что вошел в романы великого писателя.

Л. Н. Толстой в «Анне Карениной» говоря о чувствах Левина, появившегося в доме Щербацких, описывает собственные впечатления о семье Берсов: «...Он в первый раз увидал ту самую среду старого дворянского, образованного и честного семейства, которой он был лишен смертью отца и матери. Все члены этой семьи, в особенности женская половина, представлялись ему покрытыми какою-то таинственною, поэтическою завесой, и он не только не видел в них никаких недостатков, но под этой поэтическою, покрывавшею их завесой предполагал самые возвышенные чувства и всевозможные совершенства. Для чего этим трем барышням нужно было говорить через день по-французски и по-английски; для чего они в известные часы играли поперемешкам на фортепьяно... для чего в известные часы все три барышни с m-lle Ginon подъезжали в коляске к Тверскому бульвару в своих атласных шубках... — всего этого и многого другого, что делалось в их таинственном мире, он не понимал, но знал, что все, что там делалось, было прекрасно, и был влюблен именно в эту таинственность совершавшегося».

Незаурядная личность Софьи Андреевны вовсе не исчерпывалась привычной ролью жены и матери. Ей страстно хотелось проявить себя, она ревновала к отношениям между мужем и его теткой, светской дамой, фрейлиной Александрой Андреевной Толстой. Племянник, бывший младше Александры лет на девять, был влюблен в нее в молодости, долго сохранял свое чувство, поддерживал с нею многолетнюю доверительную переписку. Софья Андреевна, ощущая, насколько она недополучила образования, всей душой желала быть подобной Александре Андреевне, но, как она трезво рассуждала, в таком случае ей не следовало бы иметь семьи.

Европейское образование в России становилось доступно женщинам, и наряду с этим все острее ставился вопрос — можно ли сочетать его с ролью патриархальной жены и матери?

Дворянкам удавалось справляться с этой дилеммой. Рожая помногу детей, они отдавали их на руки кормилицам. Стремление дворянки самой кормить своих детей расценивалось как чудачество. Матери из «образованных» классов сами своих детей не кормили. Подобный порядок господствовал и в Европе. С трудностями столкнулась Анна Григорьевна Достоевская, у которой в Швейцарии родилась дочь Соня: «...В Швейцарии обычно выкармливают детей искусственным образом, коровьим молоком, на бутылке и питательных порошках. Иные же матери отсылали своих новорожденных верст за шестьдесят в горы на грудь крестьянкам»^{61}. Обычай приглашать кормилиц появился на рубеже XIX–XX веков и в недворянских семьях. Как вспоминал В. Б. Шкловский, «был тогда обычай в состоятельных и средних семьях: матери сами не кормили, а нанимали кормилиц»^{62}.

На рубеже XIX–XX веков европейское общество было весьма серьезно обеспокоено этой проблемой. Она обсуждалась в печати, на съездах врачей, ученых. (Оставляем за скобками нередкие случаи, когда девушки специально беременели, чтобы сразу после родов отдать своего ребенка на сторону и заработать, выкармливая чужого.) На Международном антропологическом конгрессе в 1899 году профессор анатомии Болингер из Мюнхена утверждал, что «все увеличивающаяся смертность младенцев в Германии происходит от того, что их не кормят грудью», и в некоторых местностях умирает почти половина младенцев, вскармливаемых искусственно. Приводилась в пример Швеция, где еще в XVIII веке правительство назначало штраф для женщин, не кормящих своих детей грудью, и этим «достигло прекрасных результатов»^{63}.

В Германии правительство пыталось бороться с вредным обычаем. Были предложены даже «премии за кормление грудью», причем действительность кормления должен удостоверять врач^{64}. В России натуральное кормление также всячески пропагандировалось. Так, в семейном журнале для чтения «Новь» разъяснялась польза материнского молока и рассказывалось, как именно надо кормить ребенка грудью^{65}...

Но вернемся к Софье Андреевне. Речь идет о приоритетах — имея такого мужа, как Толстой, надо было на первое место ставить его интересы. А у Софьи Андреевны было тринадцать выживших детей! Больше десяти лет быть беременной, каждые полтора-два года рожать (были еще и выкидыши), лет пятнадцать или больше выкармливать, а во время беременности или выкармливания — менять пеленки, баюкать, укладывать спать, развлекать... Современной среднестатистической матери одного-двух малышей с пакетом памперсов и стерилизованными баночками гомогенизированной пищи наготове и представить себе подобный труд немыслимо. А ведь еще был дом, хозяйство, гениальный муж (общеизвестно, что Софья Андреевна не по одному разу переписывала объемистые произведения Толстого!). Нужны были железное физическое и психическое здоровье, чтобы выдерживать подобные нагрузки.

Даже при наличии кормилиц, нянь и многочисленной прислуги необходимость постоянного хозяйского присмотра для правильной жизни большой семьи прекрасно понимал и сам Толстой, о чем неоднократно говорил в своих произведениях («Дарья Александровна знала, что само собой не бывает даже кашки к завтраку детям и что потому при таком сложном и прекрасном устройстве должно было быть положено чье-нибудь усиленное внимание». — «Анна Каренина».).

По мере взросления детей матери семейства легче не становилось. Софья Андреевна подсчитала, что, когда дети подросли, ей, уже постаревшей, приходилось держать дом, в котором одновременно жило 38 человек, не считая служащих. Это была воистину большая патриархальная семья^{66}. «Трудно даже представить, что почти единоличным редактором и корректором двенадцатитомного издания оказалась одна женщина, которая в то же время вела хозяйство огромной семьи, она же была бухгалтером издательства, она же принимала подписку на издание... Впоследствии она писала дочери, что ушла в работу так, как мужики уходят с горя в кабак», — писал исследователь жизни Толстого^{67}.

Сам Толстой менялся в течение жизни, она же не поспевала за ним и все более чувствовала себя ущемленной, отодвинутой в тень мужем и выросшими детьми. Долгие годы Софья Андреевна старательно подавляла свою индивидуальность, остро ощущая недовольство своей жизнью. И это недовольство выплескивалось наружу неврозами, истериками. В пятьдесят лет она безнадежно влюбилась в музыканта С. И. Танеева, который вовсе не интересовался женским полом, стала сочинять свои собственные литературные произведения, не ограничиваясь переписыванием мужниных и вступая с ним в сознательное или невольное соревнование.

Острое противоречие между супругами особенно усугубилось, когда Толстой написал «Крейцерову сонату». Классик был страстным и чувственным мужчиной, и, пока он был молод, редкая молодуха в округе избегла его внимания; в пожилые же годы он жестоко осуждал себя за прежние увлечения, страдал, мучился сам и мучил окружающих. Весь клубок концентрированных болезненных эмоций он выплеснул в «Крей-церовой сонате». Увидев «Крейцерову сонату» опубликованной, Софья Андреевна почувствовала себя оскорбленной. В противовес повести мужа она сама написала роман, стремясь противопоставить дикому, смятенному миру «Крейцеровой сонаты» свой женский мир, пытаясь показать его гармоничным и светлым, каким в жизни он не был.

Незаурядные люди, подобные Толстому, Герцену, Блоку, нередко полем экспериментов делали собственную семью, что порождало лишь трагедии. В 1861 году Александр Герцен в письме к дочери Наталье писал об своих отношениях с женой: «Для нас семейная жизнь была на втором плане, на первом — наша деятельность. Ну и смотри, пропаганда наша удалась, а семейная жизнь пострадала. Избалованные окружающими в борьбе с миром традиций мы были, так сказать, дерзки, считая, что все сойдет с рук...»^{68}

Как уже неоднократно говорилось, патриархальная семья сохраняет свою устойчивость благодаря своей восприимчивости, она может меняться в зависимости от окружающих перемен. В воспоминаниях Сергея Евгеньевича Трубецкого описывается переломное время для русских семей — эпоха после революции 1917 года, когда остатки семьи, долгое время сохранявшей патриархальный уклад, пускали корни в эмиграции. Это был очень короткий период, который тем не менее вместил огромные перемены^{69}.

В нашей стране традиция больших семей, где воедино слиты кровное родство, исторические предания, владение и управление собственностью, была прервана.