Русский дворянский усадебный обиход, высокими образцами которого мы восхищаемся, складывался на протяжении довольно короткого срока. Особенно активно помещики занялись своим собственным хозяйством после 1762 года, когда благодаря манифесту о вольности дворянств Петра III дворяне получили выбор — тянуть военную лямку или предпочесть домашнюю жизнь. Именно с этого времени резко растет число усадеб. Повидавшие столичную, а порой и заграничную жизнь дворяне устраивали свою повседневную жизнь на новый лад.
Усадьбу небогатых помещиков второй половины XIX века описывает в своих воспоминаниях Андрей Тимофеевич Болотов. Дом своей невесты он увидел таким: «Мне представился маленький и старинный домик с тремя только покойцами, разделенными еще между собою сенями. И одна половина оного казалась вросшею от древности почти совсем в землю и была с небольшими окошечками и с кровлею, поседевшею уже от вросшего и размножившегося в ней моха... Небольшое, высокинькое и тесом покрытое крылечко вводило в сени, посреди хором находящиеся...»{337} Похожий вид имело немало помещичьих домов дворян скромного достатка. Поражало Андрея Тимофеевича расположение строений: окрестные дома не располагались на возвышенностях, с которых открывался красивый вид на окрестности. Как говорит Болотов, дома не царили над округой, а будто таились, как логово зверя. Молодой помещик занялся своей усадьбой, вводя усовершенствования и в самом доме, и в его окрестностях. Пример Болотова показывает, что создание комфортной домашней среды требовало значительных усилий, направленных на воссоздание определенного образца.
Исследовательница русской культуры второй половины XVIII — начала XIX века А. В. Белова, сравнивая воспитание девушек в дворянских семьях и в Институтах благородных девиц, пишет: «В деле домашнего воспитания юных дворянок существенным кажется не только его содержание, но и способ реализации: не формализованный, в отличие от воспитания в Институтах, а обусловленный естественным культурно-бытовым укладом жизни провинциального дворянства»{338}. Одна-ко зададимся вопросом: что же такое естественный культурно-бытовой уклад жизни провинциального дворянства?
«Естественное» складывается само собой, будучи обусловлено окружающими условиями, в течение длительного времени; оно обрастает ритуалами и символами, подкрепляется идеологией и само влияет на ее формирование. Естественным был культурно-бытовой уклад русского крестьянства, который вырабатывался веками под влиянием природно-климатических, экономических и исторических обстоятельств. Однако культурно-бытовой уклад русского дворянства,» как мы хорошо знаем, развивался в рамках «новой» русской культуры, отсчет которой начинается со времен правления Петра I. Moдели поведения, этикет, язык, одежда, проведение досуга, домашний обиход и т. д. — все это заимствовалось с начала XVIII века русской элитой у Западной Европы. Легче всего воспринималось внешнее, труднее — то, что составляет основу культуры. Домашний уклад как творчество, повседневные обязательные гигиенические навыки, система воспитания дворянских отпрысков, одухотворенный и разнообразный досуг — все эти стороны дворянской жизни начинали входить в повседневность на протяжении второй половины XVIII века и постепенно укоренялись в течение всего XIX века. И процесс этот требовал значительных усилий.
При этом старинный полукочевой уклад жизни существовал вплоть до начала XIX века. Молодые англичанки, гостившие у княгини Дашковой, богатой и «передовой» женщины, с удивлением отмечали обычаи русских, которые казались им смешными и странными?"...Каждый должен сам обеспечивать себя постельными принадлежностями, даже во дворце!.. Если бы мы ожидали получить постельное белье от хозяйки дома, на нас посмотрели бы с изумлением, как если бы я в Глэнмире послала за твоим платьем... Вообще здесь принято, чтобы каждый человек имел при себе все необходимое: кастрюли, свечи, подсвечники, приборы для чая, кофе... Любой из нас может запереть двери своего убежища, и у него будет достаточно запасов, чтобы, не покидая нашей крепости, безбедно жить в течение недели» (1805){339}.
Русским девушкам непосредственная трансляция модели поведения, передача гигиенических навыков происходила при помощи иностранок-гувернанток (особенно вошедших в моду в конце ХVIII века англичанок) и, кроме того, благодаря «формализованному», очень жесткому воспитанию в Институтах благородных девиц — институтки, возвращаясь домой привносили новые привычки в свою семью. Именно эту цель преследовали и создательница Смольного Екатерина Великая, и организатор целой системы женских учебных заведений императрица Мария Федоровна, которые стремились не только дать будущим матерям образование, но и устойчивые культурные навыки. И все же распространялись эти навыки в русском дворянском обществе очень медленно.
В мемуарах Филиппа Филипповича Вигеля, который, кажется, не оставил без внимания никаких черт современной ему жизни, мы находим замечания о гигиене. Так, характеризуя времена своего отца, он замечает: «...В его молодые годы мы в России мало знали опрятность, и в самых знатных домах сами барыни были весьма нечистоплотны. Опрятность есть одно из малого числа благодеяний, коими, по мнению моему, Западу мы обязаны»{340}. Русские путешественники, как мы знаем из воспоминаний, проявляли большой интерес к бытовой стороне жизни за рубежом, высоко ценили комфорт, к которому привыкали в чужих краях. Вигель писал в своих мемуарах о П. И. Одоевском как о "бариче, который, по достижении совершеннолетия, долго путешествовал за границей и, возвратясь оттуда, сохранил в доме своем обычаи старины, прибавив к ним устройство и опрятность, которые заимствовал он у европейских народов. Из целой Москвы едва ли не у него только была передняя, в которой можно было дышать незаряженным воздухом»{341} (имеется в виду то, что в русских домах по традиции отхожее место, устроенное крайне несовершенно, чаще всего располагалось в прихожей и распространяло соответствующий запах).
В начале XIX века бытовой уклад русского дворянства, соответствовавший «новой» европейской культуре, только формировался. В поры культуры он начнет входить лишь тогда, когда в русской дворянской семье появится образованная женщина, станут получать систематическое образование дети, выработаются привычки, полученные уже в наследство от предыдущих поколений. Только тогда строгое расписание дня, осмысленный досуг, чистота дома, хорошие манеры хозяев, ухоженность сада и прочее будут восприниматься как норма, а не как высокий идеал. Именно женщине в создании этого уклада принадлежит ведущая роль. Мы видим, что часто мужчины первыми замечании пытались воспроизвести в своем быту что-то новое, заимствованное у соседей или за границей. Но лишь благодаря женщине это новое утверждалось и становилось нормой.
Граф Лев Толстой, вращавшийся в светском обществе, бывавший в Европе, казалось, был знаком с европейским домашним обустройством и по всем своим привычкам в ту пору жизни считал себя аристократом. Но его юная жена, приехав впервые в графскую усадьбу, обнаружила, что обычай здесь заведен самый простецкий: кухарка без церемоний выливала помои прямо у крыльца, сам граф спал на кожаном диване на кожаной же подушке без наволочки, дворовые устраивались на ночь где попало, бросив на пол войлок вместо постели. Софья Андреевна Толстая завела определенные места для сна, купила подушки, простыни, разбила перед крыльцом прекрасный цветник и приучила кухарку к аккуратности.
Мифологизированный образ усадьбы, который описывают многие авторы, очень часто воспроизводит быт богатых культурных помещиков: большой дом, отстроенный хорошим архитектором, прекрасно отделанные комнаты, богатая библиотека, разнообразные музыкальные инструменты, нарядная мебель, собрания картин и статуй, обширные владения, тщательно распланированный и ухоженный сад с прудами, мостами, беседками, ротондами и т. д. Но таких усадеб было немного. Большинство помещиков жили очень просто. Небогатые усадьбы — а их было большинство — описываются мемуаристами, например, так: «Дворяне нашей местности, по крайней мере те из них, которых я знавала, не были избалованы комфортом: вели они совсем простой образ жизни, и их домашняя обстановка не отличалась ни роскошью, ни изяществом» (речь идет о конце 1840-х — 1850-х годах){342}.
П. Я. Чаадаев знал, о чем говорил, когда писал следующие строки: «...Сделайте свой приют как можно более привлекательным, займитесь его красивым убранством, почему бы даже не вложить в это некоторую изысканность и нарядность? Ведь это вовсе не особый вид чувственности, заботы ваши будут иметь целью не вульгарное удовольствие, а возможность всецело сосредоточиться в. еврей внутренней жизни. Мы живем в стране, столь бедной проявлениями идеального, что если мы не окружим себя в домашней жизни некоторой долей поэзии и хорошего вкуса, то легко можем утратить всякую утонченность чувства, всякое понятие об изящном. Одна из самых поразительных особенностей нашей своеобразной цивилизации заключается в пренебрежении всеми удобствами и радостями жизни. Мы лишь с грехом пополам боремся с крайностями времен года, и это в стране, о которой можно не в шутку спросить себя, была ли она предназначена для жизни разумных существ... В этом безразличии к жизненным благам, которые иные из нас вменяют себе в заслугу, есть поистине нечто циничное»{343}. Чаадаев обращался с этими словами «к даме» и, вероятно, ожидал, что именно женщины откликнуться на его призыв.
На длинном пути, который следовало пройти, чтобы в плоть и кровь культуры вошли «удобства и радости жизни», было немало преград. Можно вспомнить тяжелый русский климат, бедность, недостаток образованности, отдаленность провинциальных усадеб от центров культуры, инерцию мышления и так далее. Но факт остается фактом — даже накануне реформ немалое число помещиков сохраняли прадедовский образ жизни. Мемуаристка пишет: «Не говоря уже о мелкопоместных дворянах, которых было особенно много в нашем соседстве, но и помещики, владевшие 75–100 душами мужского пола, жили в небольших деревянных домах, лишенных каких бы то ни было элементарных удобств и необходимых приспособлений. Помещичий дом чаще всего разделялся простыми перегородками на несколько комнат или, точнее сказать, клетушек, и в таких четырех-пяти комнатюрках, с прибавкою иногда флигеля в одну-две комнаты, ютилась громаднейшая семья, в которой не только было шесть-семь человек детей, но помещались нянюшки, кормилица, горничные, приживалки, гувернантка и разного рода родственницы: незамужние сестры хозяина или хозяйки, тетушки, оставшиеся без куска хлеба вследствие разорения их мужьями. Приедешь, бывало, в гости, как начнут выползать домочадцы — просто диву даешься, как и где могут все они помещаться в крошечных комнатках маленького дома... В то время среди помещиков совершенно отсутствовали какие бы то ни было понятия о гигиене и физическом уходе за детьми. Форточек, даже в зажиточных помещичьих домах, не существовало, и спертый воздух комнат зимой очищался только топкой печей»{344}. Бытовые условия жизни «малодушных» помещиков (тех, что владели ничтожным числом крепостных) и однодворцев мало отличались от условий жизни зажиточных крестьян.
Подлинной опорой культуры обычно является средний слой, в данном случае те помещики, о которых говорила Наталья Грот, сестра П. П. Семенова-Тян-Шанского (речь вдет о второй четверти XIX века): "В то время дворянин-помещик, отслуживший свои 10–15 лет преимущественно в военной, а иногда и в гражданской службе, считал долгом возвратиться в свою отчину и поселиться в ней, создав себе добрую семейную жизнь»{345}. Это было написано в конце XIX века о времени, когда еще не было признаков кризиса и отчуждения поколений, когда еще был жив и полон сил ее отец, питомец московского университетского Благородного пансиона, герой Отечественной войны Петр Петрович Семенов. «Возвратившись в свою отчину», он занялся сотворением своего мира — построил новый дом для семьи, разбил парк, завел оранжерею и вместе с любимой женой растил детей, которые оставили свой след в русской культуре. Его семейство принадлежало к поколению, которое обустраивало свой домашний уклад по-новому.
Помещикам конца XVIII — начала XIX века в гораздо большей степени была свойственна тяга к роскоши, а не к комфорту. Располагавшие средствами стремились воспроизводить, насколько могли, облик усадеб вельмож, подражать их великолепию «домашними средствами». Обратимся к неистощимому источнику — «Рассказам бабушки» Д. Благово. Она описывает дом своего отца так: «Все парадные комнаты были с панелями, а стены и потолки затянуты холстом и расписаны краской на клею. В зале нарисована на стенах охота, в гостиной ландшафты, в кабинете у матушке то же, а в спальне, кажется, стены были расписаны боскетом; еще где-то драпировкой или спущенным завесой. Конечно, все это было малевано домашними мазунами, но впрочем, очень недурно, а по тогдашним понятиям о живописи — даже и хорошо»{346}. «Домашними мазунами» исполнялись и орнаменты на потолках, и роспись стен под мрамор, и портреты домашних; крепостными же мастерами отделывались парадные лестницы, делались имитации колоннад из оштукатуренных бревен, изготовлялась мебель, подражавшая западноевропейским образцам — не всегда удачно. Именно такая мебель по большей части и находилась в употреблении большинства помещичьих хозяйств вплоть до отмены крепостного права (да и долго после). Все привозное было чересчур дорого, и неудивительно, что помещики старались обойтись своими силами — от выработки полотна до изготовления карет.
Но при этом не забывали о приспособленности жилья к непростым климатическим условиям. Адекватный природе и климату дом следовало строить основательно. Отдавая должное постройке, Е. П. Янькова говорит, что «дом был прекрасный: строен из очень толстых брусьев, и чуть ли не из дубовых; низ был каменный, жилой, и стены претолстые»{347}(именно такое устройство дома — каменный низ, деревянный верх — получило наибольшее распространение благодаря своей функциональности в нашем климате). Дома прогревали высокие изразцовые печи, которые выполняли также функции вентиляции.
Иностранные путешественники, от художницы Э. Виже-Лебрен (конец XVIII века) до писателя Теофиля Готье (середина ХIХ века), восхищались способностью русских применяться к своей суровой зиме: парадоксально, но в русских домах зимой было гораздо теплее, чем во французских. Дома топились скорее даже избыточно — дров было достаточно, природа не обидела Россию топливом. Для приятного запаха на раскаленные совки, которые специально грели в печах, роняли каплю душистого масла (аромат духов, пряностей или душистых трав должен был к тому же перебивать запах уборной, размещавшейся в сенях). На зиму на окнах устанавливались незнакомые Европе двойные рамы, а между рамами укладывали слой-песка (а затем ваты), ставили плошку с солью, которая впитывала лишнюю влагу и не давала окнам покрываться изморозью. ТЕлотные шторы также служили для защиты от холода. На Благовещение зимние рамы выставлялись — это было знаком, что пришла весна.
Те семьи, которые не жили в своей усадьбе круглый год, отправлялись туда из города на лето. Мемуарист С. П. Жихарев отмечал, что в начале мая «Москва начинает пустеть: по улицам ежеминутно встречаешь цепи дорожных экипажей и обозов; одни вывозят своих владельцев, другие приезжают за ними. Скоро останутся в Москве только коренные ее жители: лица обязанные службою, купцы, иностранцы и наша братия, принадлежащая к учащемуся сословию. Дедушка говорит, что и еще один класс людей не выедет из Москвы: класс должников, которых не выпустят кредиторы». В середине же сентября начинается обратное движение: «Москва наполняется помаленьку..."{348}.
Некоторые проводили в своих поместьях еще больше времени: «Мое детство почти все прошло в деревне. Мой отец, князь Голицын, любил жить в старинном имении, пожалованном его предкам. Мы оставляли город в апреле^месяце и возвращались туда только в ноябре»{349}, то есть возвращались в город по установившемуся «санному пути».
Порой переезжавшие в имения или обратно помещики с чадами и домочадцами занимали десятки возов и телег, формируя бесконечный «поезд». Передвигавшиеся на значительные расстояния, наши предки умели устраиваться в дороге: «В избу приносили огромные охапки сена, стлали его на пол, накрывали коврами и бельем, и укладывались все, кто где попало, не раздеваясь вполне, а накидывая халаты и капоты...»{350}
В сущности, городская жизнь многих не слишком отличалась от деревенской: городские особнячки и дома строились вольно, были окружены садами, огородами и цветниками, имели птичники, конюшни, погреба, сараи и прочие службы. Отдельно стоящие дома оставались традиционным жильем во многих русских городах вплоть до XX века.
В домах — и городских, и сельских — обыкновенно устраивались анфилады — расположенные по одной линии комнаты, окна которых были обращены в одну сторону. Подобный дом описывает Ф. Ф. Вигель: «...Анфилада, состоящая из трех комнат: залы (она же и столовая) в четыре окошка, гостиной в три и диванной в два; они составляют лицевую сторону, и воздух в них чище. Спальная, уборная и девичья смотрели на двор, а детские помещались в антресоле»{351}.
О доме своего дяди, знаменитого поэта и министра юстиции И. И. Дмитриева, выстроенном в 1760 году, литератор М. А. Дмитриев писал в своих воспоминаниях: «В доме у него была анфилада парадных комнат, общий порок русских домов, отчего происходит, что все они как будто строятся напоказ и для гостей, а не для хозяев... жилые его комнаты были наверху, в мезонине: там была его спальня, была еще гостиная, и еще кабинет; такое разделение на два помещения, на две гостиные и на два кабинета, было чрезвычайно неудобно. Кроме того, и вверху была темная проходная комната: он никак не мог обойтись без проходных и темных комнат. Дом снаружи был прекрасной архитектуры с двумя рядами колонн; для житья же был неудобен»{352}.
Михаил Александрович Дмитриев правильно заметил, что дома подобного типа строились «напоказ и для гостей»: их хозяева вели образ жизни, рассчитанный на публичность. В традиционном обществе, как напоминают антропологи, главным для его членов было поддержание социальных связей, и этому служило буквально все — от обычая «считаться родством» и обширной переписки до большого числа праздничных дней в году, объединявших членов социума за общим столом. Исследователи говорят об «этике праздности», характерной для традиционного общества, для которого особую важность имели нерабочие дни, посвящавшиеся поддержанию связей разного рода. Б. Н. Миронов обращает внимание на то обстоятельство, что даже в начале XIX века русские крестьяне в среднем имели 135 нерабочих дней против 68 у американских фермеров. Это были, кроме воскресений, государственные, религиозные и народные праздники{353}. Для человека традиционного общества эти дни имели особенную значимость — много большую, чем та прибыль, которую можно было бы получить, работая дополнительно.
В традиционном обществе удобство хозяев не считалось важнейшей функцией дома: он обеспечивал крышу над головой, защищал от холода, и этого было в целом довольно. Однако дом должен был быть приспособлен для общения. Так, семейство Пассеков, не располагавшее средствами, занимало маленький деревянный дом с мезонином, центром которого была «небольшая зала с светло-палевыми обоями, несколько плетеных стульев, два ломберные стола и фортепьяно», — то есть в нем все-таки было все необходимое, чтобы принимать гостей. Один из хозяев, Вадим Пассек, при этом жил в мезонине, где в его распоряжении были всего-навсего «полуразрушенный диван» и соломенные стулья «сомнительной крепости»{354}.
Для приема гостей предназначались гостиные с диванами и танцевальные залы, диванчиками и креслами; ширмами в больших помещениях отделялся интимный уголок, где можно было уединиться «на глазах у всех» для приватной беседы. В большинстве домов хозяева не располагали специализированными или просто большими комнатами, но все затруднения были предусмотрены и легко преодолевались: из комнаты выносилась мебель, скатывались ковры — и вот готово помещение для танцев; в кабинете ставили ломберные столы, которые поджидали тех, кто выразит желание играть в карты, а в комнате хозяйки, к примеру, сервировался буфет с легкими закусками. Частные помещения мобильно превращались в социально активное пространство, и никого это не смущало.
Прием гостей и ответные визиты занимали важнейшее место в распорядке дня («Бывало, он еще в постеле, к нему записочки несут. Что приглашенья?..»). В усадьбах гости наезжали часто и гáщивали подолгу, особенно те, что приезжали издалека: «По воскресеньям и праздникам гостей съезжалось премножество, обедывало иногда человек по тридцати и более. И все это приедет со своими людьми, тройками и четвернями; некоторые гостят по нескольку дней, — такое было обыкновение. Батюшка принимал всех приветливо»{355}, — вспоминала бабушка Д. Благово. Во время таких наездов устраивались совместные домашние постановки, «живые картины», музицирование, танцы, катания, охота, игра в карты.
«Пространствопонимание есть жизнепонимание», — сказал как-то Павел Флоренский. Понятно, что главной и самой нарядной комнатой в таком доме была гостиная, а отнюдь не приватные покои хозяев, на обустройство которых особого внимания не обращали; анфиладное устройство покоев не оставляло места уединению — приватных комнат не было, да и нужды в них не испытывали. Это неудобное анфиладное устройство сохранялось еще долго.
Но наступали новые времена, и уже М. А. Дмитриев, критиковавший неудобство прежнего домашнего уклада, строил свой дом совершенно по-новому, стремясь сделать его комфортным прежде всего для себя и своей жены. О своей домашней жизни он вспоминает: «Мы выезжали редко, потому что для нас довольно и нас самих. Я не помню, чтобы мы когда-нибудь скучали, особенно с Анною Федоровною, которая имела столько запаса в своем уме и просвещении. Меняться мыслями в разговорах о разных предметах мысли было для нас истинным наслаждением... Какое счастье иметь такой ressource дома!»{356}
В воспоминаниях и переписке отныне обязательно фиксируются вещи, на которые прежде просто не обращали внимания. Подробно и с нескрываемым восхищением описывает быт англичан Карамзин в «Письмах русского путешественника», рассказывая об их домах, чаепитиях, каминах и лужайках. Более того, он заглянул и на кухню: «Мне хотелось видеть английскую кухню. Какая чистота! На полу нет ни пятнышка; кастрюли, блюда, чашки — все бело, все светло, все в удивительном порядке»{357}. Карамзина очаровывал английский быт: «В домах все уютно и покойно», — писал он.
Мемуарист В. Сафонович говорит о примерно том же времени: «Совсем недавно... об удобной и покойной мебели понятия не имели даже в богатых домах. Мягкие диваны и кресла были еще мало известны, они принадлежали к изобретениям новейшего времени»{358}.
В обиход входило новое слово — «комфорт» (не в смысле богатства и избыточности, но как необходимый минимум удобств для культурного человека), а представление о комфорте непосредственно связано с автономией личности. Изменялся повседневный уклад образованного человека, испытывавшего потребность в своем собственном, отделенном от других пространстве.
Внутреннее устройство дома становилось более индивидуализированным, разграниченным, функционально нацеленным. Первыми обособились мужские кабинеты, доступ в которые был ограничен. Хозяин удалялся в свой кабинет, чтобы предаться хозяйственным или ученым занятиям или же для того, чтобы попросту подремать после обеда, — но в любом случае его уединение тревожить было нельзя. «Нам было запрещено входить в кабинет Папá, когда он занимается, но мы и так не посмели бы туда войти. В кабинете Папá был окружен для нас какой-то мистической атмосферой, и мое почтение к нему в раннем возрасте принимало чуть ли не религиозные формы... мы боялись не Папá, а Папá в кабинете», — вспоминал С. Е. Трубецкой. Однажды, когда матери не было дома, к Трубецким заехала близкая знакомая, приглашавшая детей к себе. Следовало спросить разрешения отца: «А Папá дома? Спросите его. — Папá в кабинете, — ответил мой младший брат, и, взглянув на нас, графиня поняла, что пойти в кабинет просить разрешения Папá нам представляется почти столь же трудным, как влезть на небо и просить разрешения у самого Господа Бога. Но это, повторяю, был не страх, а какое-то полумистическое чувство»{359}. Подобное отношение в семьях к «Папá в кабинете» у Трубецких, как и в других семьях, создавалось прежде всего матерью.
Свое собственное, отъединенное от всех остальных пространство стремилась устроить и женщина. В зависимости от достатка это могла быть большая, прекрасно обставленная комната или всего лишь отделенный от других помещений угол. Здесь женщина могла уединяться, читать и писать письма в тишине, принимать своих гостей. «Мамá приняла гостей в маленькой гостиной, как мы называли ее спальню, перегороженную дубовой перегородкой»{360}, — вспоминала Т. А. Кузьминская.
Это частное пространство женщины было зачастую, как отмечали мемуаристы, самым привлекательным и для нее, и для остальных домашних: «...Везде у нас было щеголевато и чисто, но эта комната казалась мне лучше всех; в ней было нечто таинственное и малодоступное и для прислуги, и для посторонних, и даже для своей семьи. Это был кабинет моей матери... вся эта половина дома очень часто была заперта на ключ. Мать любила уединение, тишину, чтение и строгий распорядок в распределении времени и занятий». Там было «весело, опрятно и душисто. Летом были почти всюду цветы в вазах, сирень, розы, ландыши, дикий жасмин, зимой — всегда слегка пахло хорошими духами... Мебели в этой комнате было немного: она сама была невелика. У окна ясеневый просторный письменный стол с полками для книг; перед ним старинное кресло с полукруглой спинкой, украшенной двумя точеными бараньими головками; около стола с другой стороны тоже ясеневое большое глубокое вольтеровское кресло, и в другом углу у окна еще кресло и складной столик; но комната вовсе не казалась пустой благодаря трехцветной драпировке и дивану за колонками в таинственной нише. Картин по стенам не было, большие фамильные портреты висели в гостиной; у матери в кабинете были только портреты семерых детей ее и трех посторонних лиц, которых она считала лучшими своими друзьями или даже благодетелями...»{361}
Обособление женского пространства дома было связано с усложнением жизни женщины, с увеличением ее семейных обязанностей и социальных связей. Расширялось жизненное пространство, доступное женщине. (Ведь, как мы знаем, вплоть до второй половины XIX века существовало ограниченное число общественных мест, где женщина могла появляться даже в сопровождении — например, в театре дама из общества могла занимать лишь место в ложе, — а в начале XX века, как мы читаем у Д. С. Лихачева, в Петербурге ресторан Кюба был единственным «такого хорошего тона, что туда можно было зайти приличной даме без сопровождения кавалера»{362}.) В своей комнате женщина отгораживалась от хозяйственных хлопот и занималась любимыми делами.
В воспоминаниях писательницы Н. И. Ильиной есть запоминающийся эпизод: ее семья в эмиграции жила в Харбине, с огромным трудом зарабатывая себе на хлеб, перебиваясь случайными уроками, журнальной работой — всем, что подвернется. На жизнь едва хватало, но, несмотря на это, ее мать-бестужевка, экономя на самом необходимом, помимо общей комнаты, где она жила с дочерьми, сняла для себя одной по соседству крошечную комнатку — она была ей просто необходима, чего ее юные дочери в то время понять никак не могли.
Немалый путь был пройден от анфилад, где человек не оставался наедине с собой никогда, до харбинской каморки, без уединения в которой образованная женщина начала XX века не мыслила своего существования.
Во второй половине XIX века частное пространство появляется и у купчих, сознательно воссоздававших дворянский бытовой уклад. Комната матери, как вспоминает В. Н. Харузина, была «самая симпатичная во всем доме и самая уютная», в которой «больше всего сосредоточивалась жизнь мамá». Комната разделялась на две неравные части; там находились киот, туалетный стол, письменный стол, ставший необходимой принадлежностью женского кабинета, но при этом мать Харузиной «редко можно было видеть за письменным столом: только тогда, когда она сводила счета по хозяйству». Важное место занимал книжный «шкап буль с любимыми ее книгами в скромных темных коленкоровых и шагреневых переплетах — почти вся ее библиотека: классики русские и иностранные, также творения Платона были согласно ее вкусам подарены ей нами, детьми...». В углу размещался большой круглый стол с креслами и стульями, где накрывали чай, когда днем или ранним вечером приезжали гости: «Тут пить чай было уютнее, чем в столовой, и разговор лился непринужденнее». Нашел здесь себе место и особый круглый стол поменьше с разложенными там художественными изданиями и альбомами, а также кресла и диванчики{363}.
Перемены в отношении к детям также отражались на домашнем укладе. Прежде жизнь детей резко отделялась от жизни взрослых — детские комнаты располагались в маленьких низких комнатах где-нибудь в задних частях дома. Такие детские отличались теснотой, плохо проветривались и не слишком тщательно убирались. Мемуаристка приводит описание детской, довольно обыкновенной и для дворянского, и для купеческого обихода: «Темная комната с одним окном, выходящим на лестницу парадного входа, узкая, длинная, с двумя дверями, такова была детская, в которой жили брат Петя и я. По стенам стояли две кроватки, а между дверями в углублении спала наша няня, маленькая старушка в белом чепчике. Отдельной кровати для няни не полагалось: каждый вечер она приносила стулья, гладильную доску и все принадлежности для постели; все это устраивалось в известном порядке, и няня ложилась вместе с нами. В углу горела лампадка пред образом»{364}.
Теперь в обеспеченных семьях детским комнатам стали уделять особенное внимание. «И правду говорит папа, что, когда нас воспитывали, была одна крайность — нас держали в антресолях, а родители жили в бельэтаже; теперь напротив — родителей в чулан, а детей в бельэтаж. Родители уже теперь не должны жить, а все для детей... Нет, крайность ни в чем не хороша...» («Анна Каренина»). Правда, во многих семействах по-прежнему детские комнаты были «перенаселены», а дети, которым не хватало там места, устраивались на ночь на диванах в гостиных и т. п. Но речь идет о тенденции: вопрос о детских оказался в сфере обсуждения общественности, что отражало изменение положения ребенка в семье_.
Учебные занятия детей требовали специального пространства, части комнаты или даже целого помещения. «В нашем доме прибавился жилец, гувернер Бартоли, и потребовались две особенные комнаты — для него и классная; и чуть ли не была дана особенная комната для меня (прежде я спал вместе с отцом)»{365}, — вспоминал Д. Н. Свербеев о происходящем в начале XIX века.
Культурные семьи богатых купцов во второй половине XIX века воспроизводили дворянский быт, который становился источником этикетных норм для других сословий. Они долго хранили патриархальные порядки, но во второй половине XIX века перемены в домашнем укладе богатого купечества стали очевидны. Вера Харузина рассказывает: «Семья Ивана Григорьевича держалась старины, традиции и не хотела вовсе вносить новое в уклад жизни. Мама рвалась вперед, к более утонченным формам жизни. Она преобразовала быт, среди которого жила, по другим принципам вела воспитание детей, иначе располагала свой день, досуг и часы труда. Ей приходилось при этом выдерживать жестокую борьбу с мнением и осуждением ближайших родных»{366}.
Быт среднего купечества не отличался утонченностью: мебель убирали в чехлы, когда не было гостей (впрочем, так же было заведено у бедного дворянства), специально спускались шторы, чтобы не выцветали обои; вещи были разнокалиберны, неравноценны, рядом со старинными вещами стояли дешевые, аляповатые, купленные по случаю. Комоды и столы покрывались связанными из ниток салфетками, на них расставлялись в безвкусных вазах восковые цветы. Мать Веры Харузиной завела совсем другой порядок. Их дом отличался от многих других купеческих домов: светлые проветренные комнаты, красивая мебель, спокойного тона обои, рояль, повсюду живые цветы.