Швейному мастерству обучали во множестве женских учебных заведений, в том числе в специальных классах при средних общеобразовательных школах и на портновских курсах разного рода. Отдельный интерес представляют приюты и Дома трудолюбия, где всем поступившим туда девушкам, независимо от их наклонностей и способностей, прививались навыки в портновском, вышивальном и т. п. искусствах, дабы по выпуску в свет они могли бы зарабатывать себе на жизнь.
Ремесло портнихи находилось в самом низу иерархии профессий. Русские девушки и женщины из хороших семей, стремившиеся к самостоятельности, к материальной независимости, не рассматривали подобную работу как серьезную возможность для себя. Они, по всей видимости, полагали, что кройка и шитье — занятие «патриархальной» женщины. Вся сфера портновского искусства — художник-модельер, закройщица, швея, вышивальщица, кружевница, шляпница, мастерица по аксессуарам и т. д. — долгое время была вне внимания женщин образованного сословия. Профессия швеи вообще появлялась в сфере их внимания лишь потому, что именно на основе портновских мастерских, согласно Чернышевскому, можно было организовывать артели в социалистическом духе. Но и тогда эмансипированные женщины, как правило, сами не кроили и не шили — они желали выступать исключительно в качестве организаторов.
В воспоминаниях общественной деятельницы Христианы Даниловны Алчевской{328} упоминается типичный эпизод. Она пишет, что «увлеченная общим потоком... также отдала дань своему времени» — «мысль об устройстве швейной для девушек, погибающих в нищете и разврате, овладела всецело моим горячим сердцем и не давала мне покоя». Мемуаристка устроила подписку среди сочувствующих знакомых, наняла квартиру «на лучшей улице города» (события происходили в Харькове), принесла туда «свои лучшие вещи» и создавала «почти домашний уют». Но при этом Алчевская, по собственному признанию, «не знала толку ни в шитье, ни в кройке, ни в людях». Необходимость этого просто не приходила ей в голову. Ее участие «выражалось во внешних, так сказать, хлопотах по домохозяйству и в развивающем чтении... в мастерской». Неудивительно поэтому, что созданное ею «идейное учреждение» вскоре погибло.
Об общественной деятельнице Н. В. Стасовой и ее сподвижницах известно, что «их деятельность была посвящена возвышению русской женщины». Они стремились помогать «работницам-труженицам», учреждая общества дешевых квартир, швейные мастерские и т. д. Но нередко их идеи расходились с жизненными реалиями и здравым смыслом. Так, «мастерская для детского белья и платья, состоявшая под заведыванием баронессы Таубе, приносила обществу только убыток, хотя работы было много»; «чтобы давать женщинам эту работу... пришлось самим членам, отдавая туда платье и белье, довольствоваться плохим и безвкусным исполнением заказов... Между женщинами, живущими в общем доме, не оказалось ни одной, годной для этой цели»{329}. Работа в артели оказалась тяжела не только для неудачно выбранных работниц, но и для самих дам-благотворительниц: «Что это за хлопотливое дело! Надо каждую работницу записать, взять ее паспорт, а то, пожалуй, и работа пропадет», а еще надо распределить работу, рассчитать, сколько надо всяких припасов и материалов, все записать в книгу, прикинуть, сколько выйдет готовой продукции, и, кроме того, еженедельно сдавать казну. «Надо было бы приступить к этому делу, хорошо обдумавши...» — заключает автор. Дамы-благотворительницы с опозданием обнаружили, что взвалили на плечи слишком большие хлопоты.
Снисходительное, даже презрительное отношение к швейному искусству — этой очень женской и порой творческой сфере деятельности — было характерно для значительной части образованного русского общества, ведь речь шла о «низменной», презираемой ими стороне человеческого бытия — внешнем облике. На внешность «новые» люди не считали нужным тратить время и средства. Чем меньше затрат, тем правильнее: волосы требуют ухода и внимания — отрежем их; нарядное платье стоит денег и требует ухода — оденемся в черное, простое, гладкое.
Для многих «новых» людей было характерно отторжение всего, что связано с уютом, насмешки над стремлением к красоте, изяществу. Мемуарист писал: «Жалкую картину являла эта молодежь во цвете лет и без всякого душевного расцвета. В них было не только непонимание, в них было озлобление против красоты. Это бывало в особенности в тех случаях, когда красота являлась достижением человеческих трудов. Перед великолепной клумбой роз одна фельдшерица с негодованием воскликнула: «Неужели вас не возмущает эта красота?» Они запрещали себе восхищаться, а себя самих они уродовали. Девушки стригли себе волосы, носили синие очки и приемами своими в обхождении с людьми как будто задавались целью подавить всякое проявление женственности»{330}.
Примерка платья в мастерской дамских нарядов
Имп. человеколюбивого общества в Петербурге. Фото. 1900-е
Но обычные, «непередовые» женщины, которые довольствовались семейным бюджетом в 30–60 рублей в месяц и при этом одевали-обували свое семейство, должны были рассчитывать на свои силы. Во второй половине XIX века появилось множество журналов, посвященных домашнему хозяйству, дававших в числе прочих практические советы по шитью и публиковавших выкройки («Моды и рукоделия», «Аврора», «Новый русский базар», «Женский труд»). В журнале «Женский вестник» наряду со статьями о борьбе женщин за равноправие появлялись рисунки и подробные описания моделей, советы портних.
Оставшаяся без средств с двумя маленькими детьми на руках купеческая вдова Маргарита Оттовна Мамонтова сумела наладить дело получше дам-благотворительниц. Она научилась кроить, шить платья и белье». Затем «поехала с визитом ко всем знакомым дамам, где она была всегда принята как друг, просила поддержать ее заказами. Все дамы отнеслись к ней чрезвычайно сочувственно. Со временем считалось большим шиком иметь приданое, сшитое Маргаритой Оттовной... Редко можно было видеть такое всеобщее уважение, как это было по отношению к этой женщине, работавшей с невероятной энергией»{331}.
Одним из ярчайших персонажей искусства моды была Надежда Петровна Ламанова (1861–1941), родившаяся в дворянской семье. Ее отец разорился, и после окончания гимназии Надежде Петровне пришлось заботиться о заработке, тем более что нужно было помогать трем младшим сестрам. Несомненно, Ламанова была не только высокоодаренным человеком, но и сильной личностью, поскольку смогла реализовать свой талант в суровых условиях.
Окончив школу кройки, она работала закройщицей; когда появилась возможность, открыла в 1885 году собственную мастерскую. Затем, уже будучи не новичком в профессии, она отправилась в Париж учиться. После возвращения в Москву Ламанова стала одним из самых популярных русских модельеров, поставщиком двора императрицы Александры Федоровны. В 1901 году К. С. Станиславский пригласил ее в Художественный театр, и все последующие сорок лет жизни Ламанова была связана с костюмерной МХАТа.
С 1860-х по 1900-е годы в обществе произошли грандиозные перемены, которые кардинально изменили его облик. Число работающих женщин неуклонно увеличивалось. Все обширнее становился выбор доступных им специальностей.
В 1910 году в Петербурге, согласно городской переписи населения, насчитывалось среди «лиц свободных профессий и служащих» 90478 мужчин и 28444 женщины{332}, то есть на трех мужчин приходилась одна женщина, а в целом по стране к январю 1910 года число женщин-работниц достигло 44 процента от общего числа мужчин-работников. Это цифра, комментирует автор журнальной статьи, «которой не знает никакая другая страна в мире. У нас женский труд начинает вытеснять мужской труд»{333}.
М. И. Покровская в статье «Гоголевские женские типы» с полным правом восклицает: «Какое громадное расстояние мы находим между современными женскими типами и гоголевскими!», тогда женщина «совсем исчезала в семье», теперь же «она выступает перед нами в самых разнообразных видах: фабричная работница, учительница, врач, служащая в разных учреждениях, журналистка, публицистка, общественная деятельница, революционерка, жертвующая жизнью во имя идеи, на высших курсах, в университете, и самый новый тип — поборница женского равноправия. Какое разнообразие женских типов, работающих теперь на общественном поприще!»{334}
В конце XIX — начале XX века работающая женщина — вполне привычный, обыденный типаж, который не вызывает ничьего недоумения. Удивление и недоверие людей с патриархальными взглядами вызывают лишь те женщины, которые работают не ради куска хлеба. Вот характерный диалог из уже упоминавшейся повести Вл. И. Немировича-Данченко. Пожилой купец: «Я и говорю, какой же резон? Ну, которая девушка из нужды или так... родителей поддержать. Это понять можно, отчего не понять. И даже, в случае чего, похвально. А ежели у них дом свой и при капитале, так... и выходит, не к чему». Собеседница возражает ему: «Так в этом же худого ничего нет!» Купец стоит на своем: «Худого нет, а... лишнее. К чему?» Сын купца комментирует слова: «Старики все так рассуждают».
Накануне Первой мировой войны права работающих женщин расширяются. Так, во всех учреждениях Государственного контроля женщинам были предоставлены равные права с мужчинами, в том числе и право на пенсию{335}. С началом войны положение на рынке рабочих рук в связи с массовой мобилизацией мужчин поменялось еще больше, в отдельных отраслях — кардинально. В конторах, банках и управлениях число женщин колебалось между 50 и 80 процентами. «...Война ввела женщину в область того мужского труда, о котором мы при былых условиях и мечтать не могли»{336}, — пишет журналистка.