В 1844 году в Петербурге впервые в Европе принцессой Терезой, дочерью Великой княгини Елены Павловны, была учреждена женская Никольская община, начавшая подготовку «палаточных сестер милосердия»{268}. После смерти Елены Павловны система медицинских учреждений, созданная под ее эгидой, была объединена в Ведомство учреждений Великой княгини Елены Павловны (по примеру Ведомства учреждений императрицы Марии Федоровны). При общинах, подобных Никольской, открывались больницы и приюты, училища.
В числе этих учреждений была и Крестовоздвиженская община. Здесь обучали сестер милосердия, которые оказывали раненым помощь прямо на поле боя — это был первый подобный опыт в мире (англичане эту честь приписывают Флоренс Найтингейл). Во время Крымской войны 250 сестер общины отправились в Севастополь, где зарекомендовали себя с наилучшей стороны. Среди них были и дамы знатных фамилий. 68 медсестер были награждены медалями «За оборону Севастополя», каждая четвертая погибла при исполнении своих обязанностей.
В 1867 году было создано Российское общество попечения о больных и раненых, преобразованное в 1879 году в Российское общество Красного Креста. Накануне Первой мировой войны в России насчитывалось 49 общин сестер милосердия, в которых состояло более тысячи дипломированных женщин, 744 испытуемые и 1261 сестра значилась «в запасе»{269}. Подготовленные по особой программе сестры милосердия сдавали экзамены, проходили практику и получали квалификацию «крестовых сестер». Статус их был очень высок{270}.
Сестры милосердия пользовались сочувствием и поддержкой в обществе. В прессе регулярно появлялись известия о пожертвованиях в пользу общин. Например, читаем, что тайный советник В. А. Ратьков-Рожнов пожертвовал средства для постройки при общине Св. Георгия трехэтажного каменного здания с калориферным отоплением и вентиляцией, предназначенного для практических занятий сестер милосердия. В нем были предусмотрены отделения: бактериологическое, гидро-терапевтическое, химическое и т. д.{271}
Героиня повести театрального деятеля Вл. И. Немировича-Данченко «С дипломом!» (1892) тридцатилетняя Анна Тимофеевна — простая крестьянка, любовница барина, родившая ему двух сыновей. Незаурядная личность с сильной волей, она мучилась сознанием собственной «темноты»: барин попрекал ее тем, что с ней не о чем поговорить... И она приняла решение учиться, отправилась в Петербург и там получила диплом фельдшерицы-акушерки, «пройдя в два года то, что другие проходят в три». Вчерашняя крестьянка проделала громадную работу — она не только одолевала науки, но и училась грамотно писать и говорить, боролась со своим мягким южнорусским акцентом, научилась вести себя в образованном кругу. Она возвращалась домой, осыпанная похвалами профессоров, с чувством, что «никогда так сознательно не ощущала в себе человеческого достоинства». Но дома обстоятельства коренным образом переменились: пока Анна Тимофеевна в столице двигалась вперед, становясь другим человеком, ее барин, сидя в нищающей усадьбе, опустился, обрюзг, завел новую полюбовницу — простую и глупую бабу. Его кругозор сузился, и самый вид бывшей подруги, энергичной и подтянутой, был для него оскорбителен. Анна Тимофеевна оставила «поле боя» сопернице — ей теперь сам черт был не брат; еще в Петербурге она получала предложения остаться работать в клинике, а захочет — найдет себе место и в глубинке, поближе к детям...
А вот пример уже не из литературы, а из жизни, реально прожитой сестрой милосердия Феоктистой Никандровной Слепченко. Любимица отца, богатого сибирского крестьянина, она обладала упрямым характером. Когда девочке исполнилось пятнадцать лет, отец решил, что учиться ей дальше не нужно. Но крестьянский размеренный быт не привлекал Феоктисту, и она, посмев ослушаться отца, ушла из дома и пристроилась к группе богомольцев. Из Сибири она добралась до Крыма, где стала работать в симферопольской городской больнице, а затем вступила в общину Красного Креста. Уже обладая медицинской подготовкой, она отправилась на Русско-японскую войну. Как и на Крымской войне, здесь работали знатные женщины. На них Феоктиста Слепченко посматривала свысока: «Кроме нас, сестер Пятигорской общины, были еще прикомандированы сестры военного времени, носили форму сестер, красиво, чисто, но работать не могли и не умели, так как были или баронессы, или графини и т. д., а нам работать приходилось много. Я всегда работала в солдатских палатах, а у офицеров не работала, так как там всегда находились титулованные сестры, а недостатка в них не было в японскую войну»{272}.
После окончания Русско-японской войны Феоктиста Слепченко работала в Вилюйской колонии прокаженных в Якутии. Но вот началась Первая мировая война, и она снова отправилась на фронт, затем была в Белой армии и в конце концов оказалась в эмиграции. (Любопытно, что о своем «сестринском» опыте во время Русско-японской войны, а затем и Первой мировой рассказывает и «титулованная сестра» княгиня Л. Л. Васильчикова{273}.)
Итак, профессия медицинской сестры, фельдшерицы или акушерки была вполне обыкновенной — во время войны в тылу и на фронте ее примеривали на себя и аристократки, и крестьянки. Всего же в начале 1917 года в русской армии было 30 тысяч сестер милосердия{274}.
Медсестры лазарета для раненых Покровской общины
сестер милосердия. Фото. Нач. ХХ в.
Роль медсестры казалась вполне приемлемой для женщин любой сословной принадлежности: женщина-сиделка, выхаживающая больного, — образ, безусловно, положительный. Но вот женщина-врач — дело совсем другое. Доктор — это авторитет, личность в медицинской сфере доминирующая, он повелевает, а ему безоговорочно подчиняются. В этой роли общество видеть женщину не хотело. Само понятие «женщина-врач» противоречило патриархальной практике и вызывало глубокий и резкий протест, причем повсюду в цивилизованном мире.
Артур Конан Дойль, сам практиковавший как врач, написал рассказ, который так и называется — «Женщина-врач». Герой его, сельский доктор Риплей, узнает, что по соседству появился новый врач, знаменитый своими оригинальными исследованиями и обладающий «высшими учеными степенями». Риплей поехал представиться собрату и испытал потрясение: оказалось, что собрат — женщина. «Ему никогда не приходилось видеть женщины-врача, и вся его консервативная душа возмущалась при одной мысли о таком уродливом явлении. Хотя он не повторял мысленно библейского текста, гласящего, что только мужчина может быть врачом и только женщина кормилицей, однако у него было такое чувство, точно только что перед его глазами было совершено неслыханное богохульство». Это было «поругание идеала женственности... Больше же всего он возмущался при мысли о тех испытаниях, которым во время изучения медицины должна была подвергаться ее стыдливость. Мужчина может, конечно, пройти через это, сохранив всю свою чистоту, но женщина — никогда».
Показательно, что никого не возмущало изучение медицины медсестрами, которым точно так же открывались все тайны человеческого тела, но при этом «поругания идеала женственности» почему-то не происходило — напротив, образ медсестры в белом халате всегда считался олицетворением женственности.
Но вернемся к доктору Риплею. Пациенты не разделяли его предубеждения, и после нескольких удачно проведенных курсов лечения женщина-врач стала пользоваться большой популярностью. Развязка рассказа довольно мелодраматична: доктор сломал ногу, перелом оказался сложным, и он попал в заботливые и умелые руки своей коллеги. По мере лечения Риплей полюбил ее, но на свое сватовство получил отказ — его избранница заявила, что предпочитает всецело посвятить себя науке...
В России на страницах журналов и газет, в салонах и кружках, в государственных учреждениях и учебных заведениях также весьма активно обсуждали, имеет ли женщина право получать диплом врача. Так, в 1860-х годах на страницах «Современной медицины» всеми способами доказывалось, что женщинам не следует заниматься медициной. В ход шли самые разные доводы — в том числе недостаточные (сравнительно с мужским) вес женского мозга и глубина мозговых извилин, а также препятствующая делу женская физиология; выдвигалось и такое соображение, что медицинское образование повредит женскому целомудрию, приведет к поруганию семьи и распространению свободной любви{275}.
Тем не менее в 1872 году женщины были допущены к занятиям в Военно-медицинской академии, при которой были созданы Женские врачебные курсы. В России, в соответствии со своеобразной логикой нашего исторического пути, главным поборником женского высшего медицинского образования, кроме самих женщин, выступало Военное министерство. В 1877 году курсы выпустили 60 слушательниц, и мы наблюдаем, как в русском языке закрепляется новое слово: журналист пишет о «первом выпуске слушательниц женских врачебных курсов — «студенток», как называют их многие»{276}.
Первого июня 1895 года было утверждено Положение о петербургском Женском медицинском институте, где девушки должны были получать специальное образование, «преимущественно приспособленное к лечению женских и детских болезней и акушерской деятельности». Окончившие получали диплом на звание женщины-врача и право вести частную практику, занимать должность врачей при женских учебных заведениях, женских и детских больницах и т. п., право заведовать земскими медицинскими участками и сельскими больницами, а в городах — женскими и детскими больницами и отделениями при общих больницах, право выступать в качестве помощников судебного врача при судебно-медицинском освидетельствовании женщин и детей.
Набор профессий для образованных женщин был крайне ограничен, а профессия врача выглядела привлекательной из-за огромной популярности естественных наук, в которых видели источник и индивидуального, и общественного развития. «...В обществе существовало увлечение естественными науками; я поддалась течению: физика, химия, зоология представлялись мне каким-то «откровением», и я поступила на физико-математическое отделение курсов»{277}. «...Ждали необыкновенно полезных результатов не только от научных исследований специалистов, но от каждой популярной книги, к какой бы отрасли естествознания она ни относилась... сразу явилось немало лиц как из высших, так и из средних классов общества, желавших заниматься естественными науками»{278}. Сказывался и пример первых женщин-врачей — Н. П. Сусловой и М. А. Боковой. Революционерка Вера Фигнер, учившаяся на медицинском факультете Цюрихского университета (правда, так и не окончившая обучение, но зато потом сдавшая экзамены на звание фельдшерицы), писала в воспоминаниях, что журнал с известием о Сусловой определил ее будущее.
Многими руководил чрезмерный идеализм, свойственный эпохе. Юная девушка в письме Льву Толстому изливала душу: «Я хочу поступить на фельдшерские курсы в Петербурге, кончить их и тогда с теплой душой, желанием делать добро во имя добра и с орудием знаний в руках пойти навстречу всем обездоленным и страждущим»{279}. Большее доверие вызывали мотивы тех, кто заботился о своем будущем и хотел помочь своим родным. О таких студентках, учившихся на медицинских курсах, пишет корреспондент «Женского образования»: «Желание обеспечить себе в будущем сколько-нибудь сносный заработок гонит иногда в С.-Петербург из провинции девушек очень бедных. Таких много на курсах»{280}.
Как и в сфере образования, в области медицины дипломированные женщины-врачи занимали в большинстве случаев самые низкооплачиваемые и наименее привлекательные должности. Заметим, кстати, что в обиходе женщин-врачей частенько кратко — и уничижительно — именовали «жевешки».
Несколько слов в сторону:
новояз
«Жевешки»... Думается, этот новояз требует отдельного разговора.
Перемены в жизни влекли за собой перемены в языке. Появляется немало слов, касающихся нового положения женщины в обществе. О женщине, стремящейся к переменам, говорили: эмансипе, эсприфорка (от фр. esprit fort — вольнодумка). В 1860-е годы широко употреблялись слова «нигилист» и «нигилистка»{281}. О даме из общества говорили при этом: «нигилистка, но бонтонная».
Движение за эмансипацию зародилось в обеспеченных слоях{282}, привычно использующих французский язык, который в определенной степени камуфлировал и облагораживал вызов, который бросали обществу женщины. Можно рискнуть сделать предположение, что если происходящее из латыни слово «нигилист» придумал и пустил в оборот мужчина, то автором слов, в основе которых были французские корни, являлась женщина. В Институтах благородных девиц, как мы знаем, любили переиначивать французские слова, придумывая новые слова и прозвища.
Мы видим, как язык отражает демократизацию феминистского движения: слово «дамский» (комитет, общество, кружок, журнал, движение, т. д.) вытесняется внесословным, информирующим лишь о половой принадлежности и более резким для уха словом «женский». Многие новые слова звучат скрежещуще, вызывающе или даже грубо: равноправки, разводки (или, чуть мягче, разведенки), лесгафтички (слушательницы курсов Лесгафта), фребелички (слушательницы Фребелевских курсов, где готовились, как говорили в прежние времена, «детские садовницы»), жевешки. Даже слово «курсистка», созданное по образцу уже привычных «гимназистка» и «институтка», переиначивалось иногда в «курсиху».
Врач и издатель журнала «Женский вестник» М. И. Покровская в небольшой книжке воспоминаний{283} рассказала о начале своей практической деятельности в губернской амбулатории после окончания курсов. Ее коллега, местный врач, считал, что «у женщины мозг легковесный, потому к науке неспособный», и, значит, «порядочный фельдшер может лечить лучше, нежели самая ученая женщина-врач». Но плохо было даже не это, а то, что, как грустно констатировала М. И. Покровская, даже люди, сочувствовавшие женской эмансипации, с некоторым недоверием относились к способностям женщин врачевать. Требовалось время, чтобы это предубеждение рассеялось.
В 1882 году Петербургской городской думой был утвержден институт думских врачей: в начале 80-х годов в столице свирепствовала эпидемия дифтерита, а врачей, готовых работать среди бедняков, не хватало. Большую половину этих думских врачей, ведших амбулаторный прием и посещавших своих больных на дому, составили женщины. На частную практику времени у них не хватало, но это отчасти компенсировалось жалованьем: постоянный оклад составлял у думских врачей 600 рублей, а за визиты на дом они получали по 30 копеек за дневной и по 60 — за ночной{284}.
Врачей в России катастрофически не хватало. Вот цифры, приведенные Медицинским департаментом: в 1891 году врачей по всей России насчитывалось не более 14 тысяч, а следовательно, один врач приходится на 7857 человек{285}.
Перепись 1897 года показывает такую картину участия женщин в медицинской практике{286}:
Мы видим, что в целом сфера медицины решительно осваивалась женщинами, однако должности врачей пока еще в основном принадлежат мужчинам. Для сравнения: в 1871 году в Англии вообще отсутствовали практикующие женщины-врачи, в 1881 году их было 25, в 1891 году — 101{287}.
Перепись 1897 года показала также громадное число тех, кто поименован как «занимающиеся врачеванием без права на врачебную деятельность (знахари, повитухи, коновалы и т. п.)». В некоторых районах — даже по официальной статистике — они приближаются по численности к практикующим врачам (Симбирская губ. — 42 мужчины / 59 женщин; Владимирская губ. — 45 мужчин / 64 женщины; Калужская губ. — 50 мужчин / 74 женщины; Московская губ. — 70 мужчин /192 женщины). И это при том, что люди, занимающиеся «врачеванием без права», разумеется, не стремились афишировать свои занятия; реальное число «знахарей» было намного больше. Причины ясны — бедность крестьянского населения, инертность мышления, которая заставляла доверять давно испытанному, а главное — ничтожное количество профессиональных врачей.
Острая нехватка специалистов в области медицины естественным образом приводила к увеличению востребованности женщин — в частности, в фармакопее. О первых двухгодичных курсах аптекарских учениц, устроенных главным врачом при Александровской больнице Санкт-Петербурга, рассказывает корреспондент журнала «Образование». В статье подчеркивается, что на это главврача подвигла «неудовлетворительность» мужского персонала. Часть преподавателей читали свой курс безвозмездно, для вознаграждения других хватило 600 рублей; таким образом, курсы не требовали чрезмерных затрат. Что же до желающих учиться, то их было во много раз больше, чем вакансий. Выпускницы сдавали экзамен на звание аптекарской ученицы, который включал среди прочего и знание латинского языка. Корреспондент отмечает, что первые девять учениц, сдавшие экзамены, работают в аптеке больницы, «в которой ежедневно изготовляется около 600 рецептов», и делает вывод, что с появлением женщин-аптекарей «содержание аптек и приготовление лекарств будут дешевле и лучше»{288}.
В 1908 году всего в Российской империи насчитывалось 24 264 врача, из них женщин было 1434 — менее 6 процентов{289}.
С одной стороны, врачей в стране катастрофически не хватало, но, с другой, поскольку средств на развитие медицины выделялось недостаточно, найти место врача было непросто. Желающие получать нищенское содержание штатного ординатора должны были дожидаться этого по пять, а то и десять лет... Об этом пишет в своих «Записках врача», которыми зачитывалась вся молодежь, В. В. Вересаев: «Я стал искать себе места хотя бы за самое ничтожное вознаграждение... средств у меня не было никаких. Я исходил все больницы, был у всех главных врачей. Они выслушивали меня с холодно-любезным, скучающим видом и отвечали, что мест нет и что вообще я напрасно думаю, будто можно где-нибудь попасть в больницу сразу на платное место. Вскоре я и сам убедился, как наивны были такие мечты. В каждой больнице работают даром десятки врачей... Я махнул рукою на надежду пристроиться и определился в больницу «сверхштатным». А ведь это пишет мужчина, выпускник университета, который был, конечно же, более привлекательной кандидатурой на должность врача, чем женщина.
Кстати, как и в случае с учительницами и преподавательницами в институтах Ведомства учреждений императрицы Марии, в адресных книгах и адрес-календарях российских городов или губерний конца XIX — начала XX века нередко имена женщин-медиков сопровождались патриархальными добавлениями, обозначающими их принадлежность к сословию и отношение к главе семьи («женщина-фельдшерица, дочь чиновника», «оспопрививательница, дочь дворянина»), в то время как у мужчин указывается чин. Эти казусы исчезают лишь в изданиях 1910-х годов.
В 1900 году женщины-врачи получили право открывать свои собственные кабинеты. Наибольших успехов достигли женщины-дантисты, которых во многих городах было около половины. В том же году Министерство народного просвещения, основываясь на высочайше утвержденном 9 марта 1898 году мнении Государственного совета, подтвердило, что женщины-врачи могут занимать должности врачей при женских институтах, гимназиях, пансионах, школах и т. д., а также пользоваться всеми правами государственной службы, предоставленной мужчинам, кроме производства в чины, «разряда по шитью на мундире и награждения орденами»{290}. Немного позже женщинам-врачам было даровано право ношения нагрудного знака, «установленного для мужчин»{291}. Казалось бы, женщины-врачи получали все больше возможностей и даже привилегии, предназначенные прежде только мужчинам. Однако, как говорится, «гладко было на бумаге...».
Автор статьи в «Женском вестнике» уже в 1911 году пишет, что, «пользуясь занятой позицией на медицинском поприще, мужчины нередко препятствуют женщинам занять желательные для них места. До сих пор женщины-врачи не назначаются главными врачами больниц. До сих пор ни одна женщина не попала в число городских санитарных врачей Петербурга, потому что в силу господствующих традиций и желания коллегии санитарных врачей на эти места назначаются только мужчины. Еще недавно в петербургской Мариинской больнице врачи единодушно решили не допускать в нее женщин-врачей в качестве ординаторов. И это после десятков лет практической работы женщин-врачей...»{292}.
Просматривая те же адрес-календари и адресные книги, видишь, что врачи при женских учебных заведениях, особенно высокого статуса, почти все мужчины. Такова была практика жизни, хотя, как писала пресса, Министерством народного просвещения в отдельных учебных округах было предписано попечителям «отдавать предпочтение женщинам-врачам перед врачами-мужчинами при замещении должности штатных врачей в женских учебных заведениях»{293}. Как показывают цифры, эти «предписания» в основном пропадали втуне.
Предрассудки в отношении женщин-врачей питались из разных источников. Приведем рассказ В. Г. Короленко о некоей Скворцовой, женщине-враче земской больницы. Соседка Короленко, здоровая женщина, родила очередного ребенка. Все удивлялись легкости родов, поздравляли счастливых родителей. Врач Скворцова обратила внимание на цветущее состояние молодой матери: «Просто феноменально. Позвольте, милочка, я посмотрю вас». Через несколько дней у женщины начался жар, появились какие-то странные пятна. Муж бросился к своему другу, Короленко, и они оба побежали к Скворцовой. Но та даже не пустила их в дом, сказав: «Не могу, не могу... у меня в больнице вторую неделю умирает женщина, разлагающаяся от родильной горячки». И далее Короленко пишет: «Это действительно была смерть, которую Скворцова занесла роженице из праздного любопытства... Признак за признаком появлялись в определенные сроки, и в такой же определенный срок Клавдия Степановна умерла... Я не мог равнодушно думать о Скворцовой... Зачем ей понадобился этот ненужный осмотр? И как она могла забыть, что у нее в больнице как раз теперь такой случай и что она может занести смерть?.. Это была первая женщина-врач, которую я видел на деле, и потом мне долго не приходилось встречать другую... Передо мной неотступно находился образ прекрасной женщины, загубленной так напрасно. Такие впечатления тяжелым камнем падают в душу, и потом трудно их вытравить. После этого случая я долго считал себя противником медицинской профессии для женщин...»{294} Чудовищная история. Но, как говорят сами врачи, у каждого из них есть свое кладбище. Подобное могло произойти и с врачом-мужчиной, но этот случай произвел особенное впечатление на писателя еще и потому, потому что врачом была женщина.
Врачей-мужчин беспокоила и конкуренция со стороны их коллег-женщин. В. В. Вересаев в «Записках врача» пишет: «Материальная обеспеченность врачей все больше ухудшается. Между тем в последнее время у нас выступает новый им конкурент, — желанный и в то же время грозный, — женщина. Как везде, где она выступает конкуренткой мужчине, она за тот же труд довольствуется меньшею платою и тем самым понижает вознаграждение мужчины. Из приводимых д-ром Гребенщиковым данных видно, что средний размер жалованья служащих врачей-мужчин составляет 1161 руб., тогда как врачей-женщин — 833 руб. С увеличением числа женщин-врачей они, несомненно, будут оказывать все большее влияние на общее понижение платы за врачебный труд». Вряд ли подобное соображение могло расположить врачей-мужчин к женщинам, тем более что работа женщин-врачей получала высокие похвалы за их добросовестность, энтузиазм и готовность учиться.
Студентки Женского медицинского института
в Петербурге в аудитории перед началом занятий.
Фото. Нач. ХХ в.
В начале 1910-х годов женщины повсюду занимают целиком прежде всего низшие медицинские должности (кроме тех, где необходима грубая сила — среди фельдшеров есть и мужчины, и женщины), а если становятся главными врачами — то в захудалых медицинских пунктах. Однако жесточайшая необходимость в квалифицированных медиках в годы Первой мировой войны расставила все по местам. Положение женщин-врачей упрочилось. Корреспондентка сообщает, к примеру, о хирурге Е. Н. Бакуниной, которая проводила четыре-шесть операций в день, спасая жизни раненых{295}. В это время фигура женщины-врача уже никого удивить не могла.