Первой и наиболее значительной прослойкой среди работающих женщин из «хороших семей» стали преподавательницы: гувернантки, бонны, домашние учительницы, учительницы сельские и городские, классные дамы институтов и пансионов, руководительницы учебных заведений — maman институтов Ведомства императрицы Марии и начальницы гимназий.
Педагогический труд был самым популярным среди образованных женщин. Собственно, это была единственная деятельность, которая долгое время позволяла женщине более-менее достойно в глазах общества заработать кусок хлеба.
Гувернантка — наиболее распространенная профессия среди педагогов вплоть до открытия массовых женских гимназий и училищ во второй половине XIX века. Эта профессия имеет свои особенности: долгое время гувернантка должна жить одной жизнью со своими воспитанниками. Круг ее обязанностей гораздо шире, чем у других педагогов. Ее задача заключается не только в преподавании определенных учебных предметов, но и в воспитании своих подопечных: она должна прививать им хорошие манеры и гигиенические навыки, поощрять их за достижения и наказывать за проступки, жестко следовать установленному распорядку дня, организовывать свободное время, совместное чтение, прогулки, уметь правильно выстроить отношения с родителями, прислугой и т. д. В отличие от учительницы вся жизнь гувернантки проходит на глазах нанявшей ее на работу семьи.
В культурных семьях, где воспитанию и образованию детей уделялось большое значение, было принято, тщательно выбрав гувернантку, предоставить ей полную свободу. Вмешиваться в ее методы воспитания считалось неправильным — авторитет гувернантки не подвергался сомнению, иначе, как считалось, это сразу скажется на отношениях с воспитанниками и вся работа пойдет насмарку. Хорошее правило, о котором следовало бы помнить и современным родителям.
Многие девушки поступали в гувернантки практически сразу со школьной скамьи, едва успев окончить свое учебное заведение. Для сирот и бесприданниц сызмальства было ясно, что им предстоит работать «в людях», учить чужих детей.
О бедной сироте, дочери героически павшего на поле боя воина, идет речь в рассказе М. Е. Салтыкова-Щедрина «Полковницкая дочь». Власти «ради отца вспомнили о дочери» и взяли оставшуюся без родных девочку на казенный кошт в Институт благородных девиц. Скромная, общительная, «неблестящие способности при чрезвычайном прилежании, некрасивая внешность, — все это сразу определило ее институтскую будущность». Классные дамы и начальницы институтов знали семейные обстоятельства каждой из подопечных, и для тех, кому предстояло зарабатывать свой кусок хлеба, старались подыскать место. Их с самого начала готовили к предстоящей судьбе. В популярной в свое время повести Л. Чарской «Выпускница» maman одного из институтов вызывает к себе в кабинет отличницу, сироту, давно оставшуюся без отца и совсем недавно потерявшую и мать, и поздравляет ее с приглашением на место в богатом доме, где ей предстоит стать «гувернанткой-педагогом»: «Ты серьезная и умная девушка, Люда, и вполне можешь оправдать мое доверие».
Институткам, которые проходили специальную педагогическую подготовку в дополнительных классах, отдавалось предпочтение в дворянском кругу перед гимназистками — ведь они были способны не только наилучшим образом преподавать необходимые учебные предметы, но и воспитывать детей. Искавшая места выпускница гимназии, медалистка, услышала отповедь от одной из мамаш: «Моя милая, в порядочном кругу не берут гимназисток: ни языков, ни манер, куда же такая наставница?»{239}
Судьба гувернанток очень часто была незавидной. Старые девы, жившие у чужих людей, должны были приноравливаться к обстоятельствам, к характерам своих хозяев — и так всю жизнь. Нельзя не упомянуть и еще об одном моменте, связанном с жизнью в чужом доме. Некоторые мужчины смотрели на прислугу, к которой причисляли и гувернанток, как на легкую добычу. Оставшиеся без покровительства молодые девушки попадали порой в неприятные ситуации. Хотя, конечно, бывали и счастливые случаи, когда гувернанткам удавалось устроить свою жизнь и обрести семью. В воспоминаниях С. Л. Толстого встречаем рассказ о пожилом вдовом соседе, мелкопоместном помещике А. Н. Бибикове, который женился на гувернантке своих детей. Но такие «истории Золушки» были очень редки.
Многие выпускницы институтов начинали учительствовать в раннем возрасте и продолжали до старости. Других способов заработать на хлеб они не знали. Как вспоминала Т. А. Аксакова о своих детских годах, «к нам... была приглашена Юлия Михайловна Гедда, немолодая девица с высшим педагогическим образованием». Некогда гувернантка Аксаковых служила городской учительницей, она «заведовала школой на петербургской стороне» и с гордостью рассказывала, что сам «городской голова» «отмечал ее полезную деятельность». Она, как вспоминали ее питомицы, «вдело воспитания... вкладывала все методы, которым ее учили на Высших курсах: мы приучались к ручному труду... Общеобразовательные предметы были поставлены серьезно; мы посещали музеи, ботанический сад, знакомились с историческими достопримечательностями Петербурга»; благодаря своей гувернантке дети уже в семь лет чувствовали себя как дома в Эрмитаже, Петровской галерее, Кунсткамере, музее Александра III, им была знакома культура разных народов{240}.
Для раннего времени статистики нет, но в конце XIX века, согласно всероссийской переписи населения, гувернанток было значительно больше, чем гувернеров. В Санкт-Петербурге и его пригородах в 1897 году были зафиксированы 61 гувернер и 1148 гувернанток, служивших у частных лиц{241}. Причем обозревательница, анализировавшая результаты переписи, полагает, что эти цифры занижены{242}, и мы согласны с этим мнением. Показательно, что учтенные гувернантки составляли значительную часть тех женщин, что занимались учительством вообще: 1148 против 6587. При подсчете учитывались только те, для кого этот род занятий был основным средством существования, и это, надо полагать, сильно сократило общую цифру преподавательниц — ведь многие давали частные уроки, которые не были основным занятием, но плата за которые пополняла семейный бюджет.
Из документов второй половины XIX века мы знаем, как много людей, имеющих хоть какое-нибудь образование, давали частные уроки, причем с подросткового возраста. Весьма популярным это было в гимназической среде — деньги, которые зарабатывали таким образом юноши и девушки, были порой чрезвычайно важны для их семей.
Как раз такая ситуация в основе повести Л. Чарской «Гимназистки». Девушка живет с бабушкой на ее пенсию: убогое жилье, долги, недостаток во всем. Но помог случай: она начала давать уроки в купеческой семье, и «для бабушки с Верочкой началась новая жизнь. Домовладельца удалось уговорить подождать еще месяц с платой за квартиру. Удалось упросить отсрочки у прочих кредиторов. А тут еще подвернулся и другой урок... Дела бабушки и Верочки поправились сразу. Верочка ожила, повеселела. Ожила и бабушка. Теперь у нее была возможность приобретать лекарство от ревматизма и питаться не одним картофелем и хлебом. Через год, когда Верочка окончит гимназию и исключительно примется давать уроки, о, тогда! Об этом славном времечке сладко мечтают обе — и бабушка, и внучка». В мемуарах мы постоянно встречаем рассказы, свидетельствующие, насколько учительство было обычным делом для девушки из образованной семьи, становящейся иной раз главным ее кормильцем. Так, бывший директор кадетского корпуса «отставной Кетлер и его жена жили исключительно на заработок своей красавицы-дочери, которая давала уроки на фортепьяно и гитаре»{243}.
Надо упомянуть и об еще одном способе заработка для женщин на педагогической стезе. Попавшие в затруднительное положение женщины открывали небольшие пансионы на несколько воспитанниц. Например, маленький пансион на дому открыла мать писателя В. Г. Короленко — оставшись вдовой с детьми на руках, она располагала лишь небольшой пенсией, которая никак не обеспечивала существование семьи. Такие пансионы пользовались спросом вплоть до 1917 года.
Итак, казалось бы, педагогика — вполне привычное, законное в глазах общества занятие для женщины. Но характерно, что критики все равно находились. Кумир молодежи, «глашатай общественного мнения» Д. И. Писарев с апломбом писал: «Воспитанию детей посвящают себя обыкновенно те лица, которые, по ограниченности ума, ни на что другое не способны, да иначе и быть не может... Кто хочет денег, тот не пойдет в педагоги, потому что занятия с детьми отнимают у человека время, не обогащая его внутренним содержанием. Стало быть, в педагоги идет, даже по призванию, только трудолюбивая посредственность; в гувернантки идут те девушки, которым не удалось выйти замуж» («Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова», 1861). Может ли быть оправданием талантливому публицисту молодость? Он хорошо понимал, сколько тысяч читателей воспринимали его слова как Евангелие, но при этом не смущался бросить камень в учителей — самое, может быть, незащищенное профессиональное сообщество в России.
Как бы то ни было, общество нуждалось в подготовленных профессиональных педагогах. Как следствие этого были учреждены педагогические классы в женских гимназиях, открыты педагогические курсы при 1-м Мариинском женском училище, которые с 1879 года стали трехгодичными (так называемые «Педагогические курсы Н. А. Вышнеградского»). Но в целом средства, которые выделялись правительством на подготовку учителей, были ничтожными. Субсидии со стороны меценатов кардинально исправить дело, конечно же, не могли.
В 1870 году было основано Московское общество воспитательниц и учительниц. Со временем при нем появились рекомендательная контора, приют для ищущих места, дешевые квартиры, библиотека, педагогический музей, педагогические курсы, дом призрения для престарелых, пенсионная касса. Таким образом, общественное начинание разрослось в солидное предприятие, охватывавшее разные стороны жизни и приносившее реальную пользу. По его образцу стали возникать другие подобные общества, а в провинциях основывались более скромные общества взаимопомощи учителей.
В России второй половины и особенно конца XIX — начала XX века в большом количестве выпускались солидные журналы педагогического направления. В них содержится много» «ценной информации о подготовке учителей, их материальном положении, отношениях с властями, подробнейшие статистические данные о разных сторонах образования в России и других странах. Уровень информированности и глубины публикаций в этих журналах мог бы служить образцом для современных печатных органов, пишущих на тему семьи и школы: их отличали государственный подход, доскональное знание предмета, профессионализм в каждом слове, гуманное отношение к людям.
Особое внимание авторы журналов обращали на положение народных учительниц, преподававших в сельских школах. Зачастую оно было откровенно бедственным) Учительницы страдали от безденежья, от произвола местных властей, от тяжелейших условий собственно русской деревни: холода, отсутствия каких бы то ни было удобств, некультурного окружения. «Столичному жителю невозможно и представить, какие иногда страшные, потрясающие драмы совершаются в стенах народных училищ», — пишет один из авторов. Ветхие, покосившиеся от времени избы с перекосившимися окнами, это — иронизирует он далее — «духовные приюты». «Дети в полушубках и шубах, учительницы в валеных сапогах, в зимнем пальто. В потемках среди стужи и метели она занимается с крестьянскими девочками и мальчиками» и за эту работу получает 12 рублей 50 копеек в месяц{244}.
Об этом же говорил в своей речи на международном Воспитательном конгрессе в Чикаго князь С. М. Волконский в 1893 году: «Заброшенное в какую-нибудь глухую деревню, за много верст от железной дороги, разлученное с семьею молодое существо вступает в борьбу с жизнью, находясь в зависимости от бедного и неграмотного общества, которое не всегда в состоянии или же не желает платить ей ничтожное жалованье, которым предполагается вознаградить ее за ее труд и жизнь. Она должна жить за 12 руб. (6 долларов в месяц, уточняет Волконский для американской аудитории. — Авт.); крестьянская изба, нанятая за 20 р. в год, служит ей жилищем; крестьянская семья — ее единственным обществом, если нет священника в деревне или помещичьего дома поблизости...» Волконский сказал, что знавал одну такую учительницу, умудрявшуюся при этом содержать больную мать и маленького брата, которого готовила к гимназии{245}.
Корреспондентка пишет в 1899 году: «...Нет, кажется, профессии более неблагодарной и в нравственном, и в материальном отношениях, чем профессия сельской учительницы, а между тем число желающих поступить в их стойкие ряды увеличивается и увеличивается»{246}. Комментарий ее таков: «Сколько женщин мечтают найти удовлетворение в заработанном ими самими куске хлеба, и какое... горькое разочарование ждет их на пути по этой тернистой дороге, где нет ни сочувствия, ни искреннего отношения к положению бедных несчастных тружениц в отдаленных селах и деревушках. Как смешно и странно суждение наших охранителей, наших мужей, отцов, которые видят в женщине только мать, забывая, что большинство женщин не выходят замуж, что они должны существовать, имея заработок, кормить мать, отца и нередко поддерживать всю семью своими трудами!»{247}
Как сообщает «Женское дело», самое высшее вознаграждение, которое учительницы получают в Ярославской губернии, — 300 рублей в год, а учитель при этом может дослужиться до 420. Журналистка интересуется: почему же все-таки нельзя народной учительнице получать больше 300 рублей?
Во время неурожаев, частых в России, «сельские учащие» (в основном женщины) оказывались в тяжелейшем положении: продовольствие дорожало, жалованье «было крайне скудным», а «возможности заработать себе на стороне» не имелось{248}. К тому же жалованье выплачивалось нерегулярно, и за ним приходилось ездить в город по нескольку раз.
Пенсию выслужить удавалось не всем. В отчете комиссии при Министерстве народного просвещения говорилось, что в четырех губерниях лишь два учителя и ни одной учительницы выслужили 35 лет, а 25 лет — 28 учителей и всего-навсего шесть учительниц. Журналистка делает вывод: «Ясно, отчего учительницы выслужили менее учителей: условия их жизни так тяжелы, что они не в состоянии дотянуть тех сроков службы, которые по силе учителям»{249}.
Немало рассказывалось историй о том, как тяжело приходилось беззащитным учителям при столкновениях с местными властями. Так, некий станичный атаман «настолько невзлюбил одну учительницу, что решился донять ее довольно оригинальным образом: прислал к ней на постой взвод казаков, а когда те наконец уехали, приехал гробовщик, чтобы снять с учительницы мерку для гроба, рассказывают «Кубанские областные известия»{250}.
Не приходиться удивляться, что, как только поприще для женской деятельности расширилось, пресса констатировала, что народные учителя и учительницы из-за невозможных жизненных условий покидают школы и большинство вакантных мест в народных школах остаются незамещенными{251}.
Среди народных учительниц было немало епархиалок — воспитанниц епархиальных училищ. Писательница Н. Берберова рассказывала о своих знакомых: «Все семь дочерей сельского священника... твердо знали с самых ранних лет, что они пойдут в сельские учительницы, и это очень нравилось мне»{252}. Как точно заметил М. В. Сабашников, именно такие учительницы были гораздо более органичны в деревне, чем «жертвовавшие» собой и «выполнявшие долг перед народом» нигилистки.
Городские учительницы находились в лучшем положении, чем сельские, но это отнюдь не означает, что их положение заслуживало зависти. В журнале «Женское дело» читаем: «Городская народная учительница, сообщает одна учительница из Елисаветграда, начинает свою службу с жалованьем в 20 руб. в месяц, что продолжается два года, после чего получает прибавку до 30 руб. в месяц, через 5 лет до 35 руб. и, наконец, еще через 5 лет достигает высшей оценки своего труда — 41 р. 63 к. ежемесячного жалованья. Дальше ей уже нечего ждать». За выслугу лет пенсии учительницам городских школ не полагалось, а работать приходится слишком много: после рабочего дня в школе еще нужно проверять бесчисленные тетради и давать посторонние уроки, без которых «прожить немыслимо». Причем, как и в других профессиях, женщины занимали прежде всего те места, где жалованье было ниже, а нагрузка — больше. Именно женщины по преимуществу преподавали в низших учебных заведениях (кроме Закона Божьего, разумеется) в конце XIX — начале XX века.
Среднее жалованье учителя в конце 1870-х годов составляло 200–250 руб. в год, или 16–20 рублей в месяц, 66 копеек за урок, считая четыре урока в день. Более высокой была зарплата учителей прогимназий, гимназий, реальных училищ, учительских семинарий, особенно директоров средних учебных заведений. Привилегированным было положение учительниц в Ведомстве императрицы Марии. Они получали приличное жалованье, а кроме того, с 1900 года прослужившие не менее трех лет должностные лица, преподаватели и преподавательницы получали право бесплатно определять своих дочерей во все гимназии Ведомства. Министерство народного просвещения требовало для получения подобной же привилегии службу в течение десяти лет{253}.
В конце 7QX века Московская городская дума постановила улучшить» положение педагогов и в особенности учительниц. Согласно постановлению, решено было уравнять оклады мужчин и женщин: старший учитель и учительница в 1902 году должны получать по 660 рублей, а учитель и учительница — по 460. Прежде разница в жалованье составляла сто рублей{254}.
Но так дело обстояло в Москве. А в общероссийском масштабе уже в XX веке Государственная дума решила увеличить минимальное жалованье учительницам до 30 рублей в месяц (то есть до 360 рублей в год), что «вызвало благодарность и радость». Однако, как пишет корреспондент, эта «радость оказалась преждевременной: с учительницы пошли вычеты на разные статьи, и в результате получилось, что даже старые, долго прослужившие учительницы получают 24 р., а 20 % из нищенского жалованья идет на вычет. Вот если бы такой процент вычитать из министерских окладов? Это имело бы больший смысл, чем у нищего отрезать кусок насущного хлеба»{255}.
Городские власти проявляли в отношении к учительницам куда бблыпую корректность, нежели сельские, и все же конфликты периодически возникали. Петербургская дума по рекомендации комиссии по народному образованию постановила не допускать к работе в городские школы на должности учительниц замужних женщин и ввести запрет вступать в брак для тех, кто уже эти должности исполняет. Вышедшая замуж учительница тут же увольнялась. Так поступали и на местах. Сообщалось, например, что Балашовское отделение епархиального совета рассылает замужним учительницам извещения об увольнении{256}. В Егорьевске Рязанской губернии местная дума постановила увольнять со службы учительниц городских школ в случае выхода замуж; это делалась для того, «чтобы нравственность девочек не портилась», поскольку «беременные женщины раздражительны, злы». В Порхове уездный училищный совет, по предложению предводителя дворянства, решил уволить со службы всех замужних учительниц начальных школ и вновь таковых не принимать как «неподходящий педагогический элемент». А чердынский инспектор народных учительниц пригрозил немедленным увольнением всем замужним учительницам, которые дерзнут иметь более двух детей; сообщалось, что «уже уволены три учительницы, имеющие детей более предписанной нормы»{257}.
О степени вовлеченности женщин в начальное образование можно судить по данным журналов в Петербурге на 1 января 1895 года было 320 начальных школ и в них 295 учитель-ниц, или 92,2 процента от общего числа преподавателей{258}. В 1898 году женщины составляли около 30 процентов преподавателей начальных министерских школ (25075 женщин из 84121 общего числа учителей{259}; для сравнения: из 120032 народных учителей Германии было 13 750 женщин{260}).
Посмотрим на результаты переписи 1897 года{261}.
Привлекают внимание данные по Санкт-Петербургу: женщины-педагоги опережают своих коллег-мужчин по всем показателям — феминизация педагогического состава зашла здесь далеко. Показатели Московской губернии приближаются к этому показателю. Несколько иное соотношение в провинции, но и здесь цифры говорят об увеличении к концу XIX века числа женщин, занятых преподавательской деятельностью.
Тем не менее в общественном сознании сохранялись стереотипы, и, называя учительниц, преподавательниц и классных дам институтов, провинциальные адрес-календари добавляют: «дочь титулярного советника», «вдова надворного советника», «...французского подданного», «...митавского гражданина», «...купца», «...дворянина»{262}. Женщина даже на своем рабочем месте часто воспринималась не сама по себе, а в ее отношении к отцу или мужу, как это было принято в патриархальном обществе. Что любопытно, имена преподавательниц гимназий в адрес-календарях подобных уточнений не содержат.
В 1901 году министр народного просвещения получил право назначать выпускниц Высших женских курсов учительницами старших классов женских гимназий. В воспоминаниях Н. И. Гоген-Торн читаем: «Отрадой и утешением были уроки истории. Древнюю историю преподавала Наталия Давидовна Флитнер, египтолог, работавшая в Эрмитаже... Литературу преподавала Ольга Владимировна Орбели, жена Рубена Орбели... человек, несомненно, культурной среды, но культуры XIX века...»{263}. Прекрасно подготовленные выпускницы Высших женских курсов производили неизгладимое впечатление на своих учениц: «В период революционного подъема в нашу гимназию прибыла целая плеяда молодых, только что окончивших высшие курсы учительниц. Они внесли освежающую струю в жизнь всей гимназии. Поселились они все вместе, сняв общую квартиру, где у каждой была своя комната. Свою квартиру они называли «коммуна»{264}.
В 1906 году женщины-педагоги добились права преподавать в младших классах мужских учебных заведений. А спустя еще пять лет, в 1911 году, они формально были уравнены с мужчинами при получении высшего образования.
Общество постепенно осознавало, что, как еще в XVIII веке заметил Н. И. Новиков, педагогика — это наука, которую следует изучать, и учителя все отчетливее ощущали недостатки в своем профессиональном образовании. В 1870 году в московском Комитете грамотности возникла идея организовать во время летних каникул краткосрочные педагогические курсы для ознакомления народных учителей с новыми методами преподавания. Чуть позже Общество воспитательниц и учительниц стало хлопотать об открытии постоянных женских Педагогических курсов. Московская городская дума поддержала идею и выделила на ее реализацию 1000 рублей (затем сумма была увеличена до 1500 рублей). На первое время курсам бесплатно предоставили помещение при одном из пансионов; со слушателей бралась небольшая плата — шесть рублей за целый годичный курс; впоследствии плата была повышена. Затем при курсах открыли образцовую школу, где слушательницы могли наблюдать уроки опытных преподавателей и сами пробовать свои силы. В 1892/93 учебном году их число достигло 300 человек, и чтение лекций было перенесено в здание Политехнического музея.
Большое впечатление производит характеристика слушательниц курсов, которую дает автор статьи в журнале «Образование». Он пишет, что бóльшую часть слушательниц составляют учительницы и гувернантки — московские, иногородние и сельские. Курсистки-учительницы — это особый тип: «за редкими исключениями, все они — деловые люди, ищущие нужных им знаний и умений, с полной серьезностью и вниманием относящиеся к занятиям на курсах». Также они «иногда слушают одновременно еще фельдшерские и акушерские курсы», ведь в деревне им полезно все это знать — «явление это вызвано жизнью и имеет важное значение: русская деревня нуждается и в учителях, и в медицинской помощи, а содержать одновременно учителя и хотя бы фельдшера не имеет средств».
Большинство курсисток не располагают средствами; поэтому живут они в Москве в «общежитии Ляпина... где помещение для учащихся дается даровое, а стол стоит гроши: Ляпинцы (обитатели Ляпинки) ухитряются прожить в месяц на 5 или 6 р. При таких-то условиях и живет в Москве и учится год-два приехавшая из провинции учительница или приготовляющая себя к этому званию. Разумеется, таких слушательниц курсы освобождают от всякой платы за слушание лекций». Более того, курсам удалось составить «небольшой фонд для вспомоществования (заимообразно и безвозвратно) для беднейших слушательниц», открыть библиотеку учебников, учебных руководств и прочих пособий, которые «беднейшим» выдавались бесплатно. Чтобы курсы могли свести концы с концами, некоторые лекторы — это вообще было принято на женских Высших курсах — не брали вознаграждения за свой труд.
Автор с видимым удовольствием констатирует: «20-летнее непрерывное существование частного общественного учреждения, не дающего никаких официальных прав и привилегий, существующего при поддержке бедного средствами общества воспитательниц и учительниц, убеждает в жизненности этого учреждения, доказывает, как оно необходимо»{265}. Педагогические курсы просуществовали до 1919 года.
Основание гимназии было делом серьезным и дорогостоящим. Тем не менее во второй половине XIX века в обеих столицах и провинциальных городах открывается большое число частных гимназий, которые впоследствии пользовались заслуженной славой. Среди них гимназии Стоюниной, Рождественской, Оболенской, Алферовых, Ржевской, Таганцевой и т. д. — женщины при организации своих учебных заведений проявили незаурядную предприимчивость. Одной из лучших была частная женская классическая гимназия Софьи Николаевны Фишер{266}, которая давала своим выпускницам образование не ниже, а нередко и выше, чем в иных мужских гимназиях.
Показательно, что в 1895 году, при утверждении положения о петербургском женском Медицинском институте, воспитанницам, окончившим курс женской классической гимназии, где среди прочего учили латынь, было предоставлено право поступать в институт без всяких дополнительных испытаний.
В прошлом существовала традиция, демонстрирующая подлинное уважение к образованию и культуре в целом, публиковать подробные исторические очерки, посвященные конкретным учебным заведениям — от самых крупных до небольших, сборники памяти преподавателей и деятелей в области просвещения и тому подобные материалы. Раскроем, например, сборник «Памяти Ольги Афиногеновны Виноградской», изданный Обществом для вспомоществования бывшим воспитанницам женской гимназии О. А. Виноградской (подобные общества основывались при многих гимназиях и институтах; например, существовало Общество для вспомоществования бывшим и настоящим воспитанницам частной женской классической гимназии С. Н. Фишер). Жизнь О. А. Виноградской и история основанной ею гимназии во многих чертах весьма типичны. Ольга Афиногеновна окончила московскую гимназию с серебряной медалью и некоторое время работала там же классной дамой. Затем она преподавала в женском учебном заведении княжны О. Н. Мещерской, а впоследствии — в женской школе З. Д. Перепелкиной (при этом продолжала давать частные уроки, в том числе детям С. И. Мамонтова). В то же время она занималась самообразованием — слушала лекции на Лубянских курсах.
Богатый опыт, характер и энергия позволили Виноградской возглавить учебное заведение 3-го разряда, куда ей удалось пригласить замечательных педагогов — заслуженного артиста императорских театров У. И. Авранека, университетских преподавателей А. А. Кизеветтера, М. И. Коновалова, М. К. Любавского. Была собрана богатая библиотека, собрание «световых картин», коллекции по естественной истории, физические инструменты. В 1902 году школа Виноградской получила полные права женской гимназии. А в 1910 году гимназия переехала в «новое, прекрасно оборудованное здание, специально построенное для учебного заведения Ольги Афиногеновны... ее бывшими ученицами».
Преподаватель зоологии и ботаники в гимназии Виноградской сделал очень точное замечание: «В конце прошлого XIX века можно было отметить одно интересное явление в педагогическом мире Москвы. Частные женские гимназии взяли на себя инициативу в области искания новых путей в деле воспитания и образования, они служили теми оазисами, где жизнь не шла по казенному мертвому трафарету, где она пробивалась живой струей, где создавался тот тип нормальной школы, который обучал и воспитывал своих питомцев и вместе с тем служил лучшей школой и для молодых педагогов»{267}. При этом его удивляло, что подобную роль играли именно женские гимназии. Нам кажется, что как раз это понятно — частные женские гимназии основывались энтузиастками, действовавшими в еще не скованном министерским вниманием поле, как это было с мужскими учебными заведениями, уже обретшими свою форму. Создательницы гимназий экспериментировали, следили за всем новым, что появлялось в педагогике, вкладывали душу в свои детища.