Задолго до того, как в 1860-е годы, с началом крестьянской реформы, грянули перемены в русской жизни, которые поставили множество женщин в тяжелейшее материальное положение и вынудили их искать работу вне рамок семьи, немало людей предчувствовали приближение новых времен.
Обратимся к одной из наших любимых героинь — Александре Степановне Цевловской, которая, оставшись после смерти мужа с детьми на руках и разоренным хозяйством, сумела справиться с тяжелой ситуацией. Примечательный диалог состоялся в предреформенную пору между нею и ее соседкой-помещицей, которая упрекнула Цевловскую в том, что она готовит своих детей к трудовому будущему: «Уж простите, Александра Степановна, что я осмеливаюсь вам сказать... Вы, конечно, ученая, а я неученая, а я все бы не хотела, чтобы соседи так меня высмеивали, как вас... Все просмеивают вас за то, что вы на свое дворянство плюете, а я никогда об этом не забываю и забывать не намерена». И получила в ответ: «Я, милая моя, столбовая по мужу и по отцу... А вот у меня Нюта обшивает всю семью, стряпает, прибирает, а Саша будет гувернанткой... И я буду гордиться тем, что мои дети, образованные люди, своим трудом семье помогают, сами хлеб себе добывают...»{207}
Александра Степановна Цевловская прошла суровую школу, она воспитывалась в Мариинском институте, а значит — несколько лет кряду она вставала каждый день на рассвете, умывалась холодной водой, ела крайне умеренно, нередко оставаясь полуголодной, и подчинялась жесткому расписанию, неукоснительной дисциплине. Этот опыт очень пригодился ей в жизни. В женских институтах готовили к профессии гувернанток — ведь среди дворянок, что приходили сюда учиться, было много сирот и дочерей небогатых родителей, которым в будущем скорее всего предстояло не только зарабатывать собственный хлеб, но еще и кормить родителей и помогать младшим братьям и сестрам.
Необходимость давать своим детям, в том числе и девочкам, профессиональную подготовку ощущалась даже в среде поместного дворянства, самого защищенного слоя в стране. И уж тем более об этом задумывались городские слои населения — чиновники, мещане, небогатое купечество. По воспоминаниям Авдотьи Яковлевны Панаевой, гражданской жены Н. А. Некрасова, даже родители, имевшие достаток, в 1840–1850-е годы заботились, «чтобы их дочери были подготовлены ко всякому непредвиденному перевороту в их жизни и могли бы, в случае надобности, своим трудом добывать средства к существованию. Люди более низкого достатка бились из последних сил, чтобы подготовить своих детей к какому-нибудь труду»{208}.
В обществе, которое еще совсем недавно обеспечивало большинству своих членов защиту, кров и стол, постепенно все больше становилось женщин, которые должны были сами о себе позаботиться.
Впрочем, если обратиться к еще более далекому прошлому, мы увидим, что необходимость социализации сирот и детей бедных родителей осознавалась государственной властью еще в XVIII веке. В 1763 году в Петербурге по указу Екатерины II был открыт Воспитательный дом, куда принимали подкидышей — незаконнорожденных детей. Позднее здесь были открыты классы для подготовки гувернанток, домашних учительниц, преподавательниц музыки, а также повивальное отделение для подготовки акушерок. Много написано о деятельности императрицы Марии Федоровны{209}, которая заботилась о том, чтобы «учение и все занятия девиц» были «приноровлены к их будущему положению, так как большая часть из них при недостатке родителей должны будут в самих себе находить средства к существованию собственными трудами или к оказанию помощи родителям...».
В XIX веке открываются Дома трудолюбия для воспитания девиц, остававшихся «без призрения», в Санкт-Петербурге (1806 год; единовременно содержались 50 воспитанниц), в Симбирске (1820 год; 30 воспитанниц), в Пензе (1847 год) и т. д. В этих заведениях девочек готовили к профессии гувернанток и, соответственно, обучали рукоделию, иностранным языкам, музыке, танцам.
Таким образом, полагаем, неверно утверждение исследовательницы, что «вопрос о женском профессиональном образовании был выдвинут в России в конце XIX века, когда вовлечение в производство большого количества женщин потребовало некоторой их предварительной профессиональной подготовки»{210}. «Выдвинут» этот вопрос был много раньше, но он не получил и не мог получить поначалу широкой общественной поддержки, поскольку инерция представлений о положении и образовании женщины в патриархальном обществе была крайне велика.
Разложение натурального хозяйства, когда каждый лишний рот становится обузой, приводило к росту числа вдов и старых дев, которые раньше находили защиту у родни, пусть и самой дальней; теперь они вынуждены были сами позаботиться о себе. Даже в наиболее защищенной дворянской среде появлялось все больше одиноких женщин, которым было «некуда идти», — тех, кто должен был думать о том, как прокормить себя и своих детей.
Похожие процессы происходили в Западной Европе, причем в Англии они начались раньше, чем в других странах. Исследовательница отмечает, что, «по подсчетам известного экономиста конца XVII века Г. Кинга, более 40 % женского населения страны составляли одинокие женщины: незамужние, вдовы, а также служанки. Их число... почти на треть превосходило мужское население... Подобная диспропорция... создавала не только серьезные препятствия для девушек, вступающих в брачный возраст, но и побуждала англичанок искать пути для зарабатывания средств к существованию»{211}.
Такая задача вставала и перед русскими женщинами. «Ныне идет повсеместно спор об уравнении прав и деятельности между прекрасным полом и полом некрасивым. Почему же и не идти этому спору? Нет сомнения, что мужчины могли бы с вежливою уступчивостью поделиться с женщинами некоторыми своими присвоенными себе профессиями и занятиями, другие даже им вовсе уступить. Но все это исключения, случайности. Но все же настоящее, природою указанное, святое место женщины есть дом, есть семейный очаг, будь она мать, дочь или сестра. Внешняя, шумная, боевая, деловая жизнь, многосложная деятельность, можно сказать, несовместна с призванием женщины, даже недостойна ее; в скромном и светлом призвании она выше, независимее, свободнее, нежели будет она на искусственных и завоеванных ею подмостках»{212}, — так рассуждал Павел Андреевич Вяземский, «человек прошедшего времени». Для него, как и любого человека консервативных взглядов, место женщины однозначно было в лоне семьи.
Женские недуги, беременности, особенно процесс родов, выработка молока — все эти важнейшие стороны жизни женщины в цветущий ее период были связаны с ее биологическими функциями и представляли собой в глазах мужчин нечто совершенно невероятное, чудесное и в то же время безусловно низменное (а для кого-то и отталкивающее). Мыслительная деятельность безусловно воспринималась обществом для женщины как вторичная. Она воспринималась прежде всего как биологический объект.
Но жизнь брала свое. В 1860-х годах кардинально менялась ситуация в стране, усложнялась, более разветвленной становилась ее экономика. И как следствие этого все более ощутимой становилась необходимость в женских рабочих руках.
Как всегда было характерно для России с ее многоукладностью и сложной социальной структурой, теория «женского вопроса» часто опережала практику. Шестидесятники, стремившиеся к эмансипации женщин, отстаивали их право на труд в самых экстравагантных формах. Утверждалось, что женщина нового времени должна непременно работать, причем вне дома; соответственно принижалась роль в обществе женщин прошлого — они, дескать, не были образованны и в общем-то ни на что не были годны.
Демократическая публицистика прибегала к известному приему: для того чтобы подчеркнуть общую тяжесть ситуации, надо обострить ее до крайности и опорочить то, что делалось в прошлом, особенно если это исходило со стороны власть имущих. Одним из пионеров женской эмансипации выступил Н. В. Шелгунов, опубликовавший многословную статью под провокационным названием «Женское безделье (посвящается прекрасному полу)"{213}. Согласно утверждениям автора, прежняя, никуда не годная система женского образования всего лишь «направляла способности в сторону развития изящного вкуса, т. е. изощрения изобретательности располагать разноцветные бантики, ленточки и тесемочки так, чтобы этим легким средством уловлять сердца легкомысленных мужчин».
Впрочем, зададимся вопросом: чего в действительности Шелгунов желал для женщин? Чтобы они получали достойное образование, обладали бы равными гражданскими или семейными правами? Вовсе нет: он оставлял женщин ровно на том месте, которое они и так занимали. Свои сокровенные суждения он высказывал своей жене, тоже «передовой» женщине: «Мое понятие о равенстве держится вот на каком убеждении: мужчина умнее женщины и выше ее характером, следовательно, эта часть должна быть в управлении мужа; женщина выше мужчины своим сердцем, и потому женщина должна быть главою сердца»{214}. Елена Ган в романе «Суд света» иронично сформулировала подобную точку зрения таким образом: женщина — это «переход от мужчины к созданиям бессловесным». Мужчины того времени повторяли, как заклинание: «Женщины вообще (исключения редки и неестественны) по природе своей не призваны к научной учености, которая составляет исключительную принадлежность некоторых мужчин»{215}.
Подобные взгляды под вывеской эмансипации женщин высказывались и спустя десятилетия — в сущности, в них и не скрывается презрение к женскому миру. Публицист Николай Ардашев в 1917 году продолжал твердить о том же: мол, наконец-то теперь «более чем когда-либо стали сознавать и убеждаться в полном почти отсутствии у большинства женщин даже самой элементарной подготовки к тому или иному труду, в совершенном отсутствии каких-либо практических знаний и сведений, без которых та или другая работа, тот или иной труд совершенно недоступны в настоящее время... Существовавшие до сего времени женские учебные заведения, как известно, занимались только калечением юных душ и совершенно не давали молодым девушкам тех познаний, без которых вступать в жизнь в наше время положительно жутко»{216}. Стоит ли обсуждать такие оценки женского образования в начале XX века? Высочайший уровень преподавания в русских женских гимназиях общепризнан — современники ставили их выше европейских аналогов.
Хотелось бы сделать здесь небольшое отступление и рассказать о ярком персонаже «женской истории» предреформенного времени — Марии Николаевне Вернадской (1831–1860), первой женщине в России, писавшей по вопросам политической экономии.
Мария Николаевна родилась в высококультурной семье состоятельного помещика Рязанской губернии Николая Петровича Шугаева. Ее отец сделал хорошую карьеру и под конец жизни стал сенатором, товарищем министра финансов. Мария и ее сестра Софья рано остались без матери, и отец сам занимался воспитанием дочерей. Девушки получили отличное домашнее образование, у них была образованная гувернантка, тщательно выбранные учителя. Сестры, в соответствии с нормами хорошего женского образования того времени, владели французским и немецким языками, много читали, интересовались общественной жизнью. В девятнадцать лет Мария Николаевна вышла замуж за двадцатидевятилетнего профессора политэкономии и статистики Московского университета И. В. Вернадского. Вскоре у них родился сын Николай (сводный брат выдающегося ученого Владимира Ивановича Вернадского).
Супружество Вернадских было на редкость гармоничным. Молодая профессорская жена погрузилась в сферу интересов мужа, заинтересовалась политэкономией и, будучи человеком увлеченным, воистину незаурядного ума и одаренности, преуспела в своих занятиях. Они не были совсем новы для нее, ведь ее отец был специалистом именно в экономических вопросах. Мария Николаевна переводила труды зарубежных экономистов, была одним из активнейших сотрудников журнала мужа «Экономический указатель», где публиковала революционные для российского общества статьи, посвященные «женскому вопросу».
Ясным и отчетливым языком она писала о разделении труда, развитии производства и обмене, о детском воспитании. Вернадская полагала, что путь к освобождению женщины лежит через ее трудовую деятельность. Она была убеждена, что «в умственном отношении мужчины и женщины равны», а следовательно, мальчикам и девочкам необходимо давать одинаковое образование. «Женщины могли бы работать, если б только захотели или, вернее, если б перестали презирать труд, — писала Мария Николаевна. — Mesdames! Перестаньте быть детьми, попробуйте стать на свои собственные ноги, жить своим умом, работать своими руками, учитесь, думайте, трудитесь как мужчины — и вы будете так же независимы или, по крайней мере, в меньшей зависимости от своих тиранов, чем теперь; а главное — перестаньте стыдиться и презирать работу. Пока труд будет в презрении, вы будете всегда в подчиненном состоянии, потому что только в одном труде истинная свобода женщины»{217}.
К сожалению, сведений о ее жизненном пути у нас немного, но очевидно, однако, что жизненный опыт Марии Николаевны был в значительной степени ограничен, а знания об окружающем мире — теоретичны. Она выросла в благополучной среде, в кругу любящих родных и близких и никогда не сталкивалась с материальными проблемами. Мы-то хорошо знаем, что далеко не всякий труд освобождает человека, а многие его отрасли закабаляют его и физически, и нравственно.
К тому же, ратуя за идею, Мария Николаевна упускала из виду, сколько подводных камней ожидает женщину в не слишком доброжелательной среде. Сама Вернадская трудилась с благословения любящего мужа, который предоставлял ей страницы журнала в полное распоряжение, ей не нужно было искать работу, заботиться о размерах жалованья или об отношениях с начальством и сослуживцами и т. д., и т. п. Обеспеченная, любимая, одаренная разными талантами — да, такая женщина могла трудиться свободно и получать удовольствие от своего труда. Увы, такое счастье выпадало совсем немногим.
«Учиться, работать, проникнуться желанием пользы, не отворачиваться от тех трудов, которые им доступны; а поприще деятельности, открытое для женщин, и теперь довольно обширно, а со временем может быть еще более; а главное — перестать презирать труд, клеветать самим на себя и прививать себе искусственные недостатки»{218}... Подобные призывы были совершенно нереализуемы, пока не возникла экономическая и общественная подоплека для них. А произошло это лишь тогда, когда Россия пошла по пути индустриализации, и во всех областях экономики возник голод в специалистах, и только мужчины этот голод удовлетворить не могли.
Как только женщины ощутили возможность расширить рамки своего существования, они стали делать это; вперед их вели и потребность в хлебе насущном, и высокий идеализм. В среде «новых людей» распространялось убеждение, что достойным трудом для женщины является любой, но только не домашний, имевший целью ее семью. Общее настроение действовало на сознание иных совершенно гипнотически: «боязнь, что кто-нибудь назовет ее «законной содержанкой», «наседкой», — эпитеты, которые в таких случаях были в большом ходу, — мешали поступить так, как подсказывали ей опыт и собственное сознание», — писала Е. Н. Водовозова о женщине 1860-х годов. Стремление женщин вносить собственный заработок в бюджет семьи «осуществлялось нередко весьма нелепо, иной раз даже не без вреда для членов семьи». Уходя на службу, мать должна была нанимать приходящую работницу в качестве няни, бонны или гувернантки и платить ей, в сущности, то же жалованье, что получала сама. При этом «домашний порядок и хозяйство сильно страдали от отсутствия хозяйки дома. Все знакомые мне в то время отцы семейств страшно возмущались вновь заведенным порядком», — пишет мемуаристка{219}.
Таким образом, не только нужда в заработке, но и — а может быть, и в первую очередь, — общественное мнение послужило стимулом для немалого числа женщин искать работу: «...Эмансипация женщин и тесно связанный с этим вопрос об их самостоятельном заработке был прежде всего вызван экономическими условиями этой эпохи, а также и ее демократическими идеями, но сильный толчок к распространению этих идей был дан, конечно, и романом «Что делать?». С его выходом в свет женщины несравненно энергичнее стали стремиться к самостоятельному заработку, к высшему образованию и вести борьбу за свое освобождение, за уравнение своих прав с мужчинами, но лишь в отношении семейном, в праве на образование и заработок; о политической же равноправности тогда не могло быть и речи. Среди женщин началась бешеная погоня за заработком: искали уроков, поступали на службу на телеграф, наборщицами типографий, в переплетные мастерские, делались продавщицами в книжных и других магазинах, переводчицами, чтицами, акушерками, фельдшерицами, переписчицами, стенографистками»{220}. Жены стремились к независимости от мужа: «Мать решила, что зависеть материально от отца унизительно. Работать по специальности — акушеркой — она не могла. Это отнимало бы у нее слишком много времени. И вот, прочтя объявление о краткосрочных курсах массажа, которые были основаны каким-то доктором в Одессе, мама решила ехать туда учиться. Делать массаж она могла и дома, не оставляя нас, не поступая на службу»{221}.
Многие современники воспринимали стремление женщин найти работу как забавный курьез. Обсуждают «женский вопрос» и персонажи романа «Анна Каренина» — для сливок чиновничества и дворянства, собравшихся в салоне Облонских, это лишь повод к разговору. Но для очень многих девушек — в условиях кризиса патриархальной семьи — поиск заработка уже был вопросом выживания.
Были ли готовы русские женщины к работе — это только часть вопроса. Было ли готово общество принять их на работу туда, где прежде работали лишь мужчины?
Вот история семьи, которая осталась без средств и без мужчины-кормильца. Девушки из семьи Засулич (двоюродные сестры знаменитой революционерки) принадлежали к числу тех, кому приходилось искать заработок отнюдь не из каких-то идеологических соображений: у них не было ни приданого, ни пенсии за отца, практически никаких средств на жизнь. Еще когда сестры учились в пансионе, к мужу его содержательницы обратился мировой судья, серпуховской помещик. Он просил найти письмоводителя — такого, чтобы не пил и не брал взяток. Ему ответили, что такого человека нет, зато «есть молодая девица, их воспитанница, кончающая курс, за которую вполне может поручиться, что она не пьяница и не будет брать взяток». Так одна из сестер, Вера, получила место письмоводителя у мирового судьи. Она успешно работала в суде, хотя сначала не все «шло совсем гладко», она сначала допускала ошибки, но «тяжущиеся относились к ней доверчиво, сами же они нередко смущали Веру тем, что при разборе дела осыпали друг друга отборными, чисто русскими ругательствами или называли некоторые части тела их собственными названиям. Но к этому она потом привыкла и перестала смущаться». Однако сменился судья, и она лишилась места. Другая сестра, мемуаристка Александра, сначала работала в пансионе, который сама окончила, классной дамой. Но эту работу она невзлюбила — педагогическая стезя, на которую ступали многие образованные девушки, подходит отнюдь не всем. Третья сестра, Катя, держала в университете экзамен на домашнюю учительницу: «другой работы было не найти, даже сельских учительниц еще не было». В конце концов сестры с матерью поселились в Петербурге, где зарабатывали себе на хлеб, занимаясь в основном традиционными женскими профессиями — шили, учили, переводили; Вера служила в женской брошюровочной и переплетной мастерской. Александра познакомились как-то с «передовой» богачкой, соседкой Майковой. Та предложила «устроить швейную мастерскую на артельных началах, по примеру Веры Павловны, героини романа Чернышевского», и готова была дать на это деньги. Но вскоре Майкова бросила свою затею и уехала за границу{222}. Подобных ничем не закончившихся «начинаний» в те годы было немало. История сестер Засулич, которая не является чем-то исключительным, показывает, как постепенно женщины вписывались в новую реальность, содержали себя сами, и все это, конечно, меняло картину общественной жизни.
Как показывает перепись населения Российской империи 1897 года, значительное число женщин зарабатывало на жизнь, сдавая комнаты «со столом» и без. Балерина Наталья Труханова рассказывала, что после того, как ее отец ушел из семьи, они с матерью остались совсем без средств. Первое время, не имея собственного жилья, жили в гостинице, и тогда Наталья, которой было тринадцать лет, особенно сильно ощутила, «что значит для человека очаг». Однажды Наталья пришла в гости к подруге по гимназии и увидела «мирную семью, ладный очаг, удобную и уютную квартиру», вспомнила свою «бивачную жизнь» и поспешила уйти. Но вскоре им с матерью удалось все переменить в своей жизни: «В первый раз в жизни все свое: буфет, стол, стулья, диван-тахта, зеркало, вешалка, все, как у людей! Не хватало только денег на ведение хозяйства. Но голь на выдумки хитра, и мы с мамой эту пословицу подтвердили. Три комнаты нашей квартиры были использованы с толком: самая большая из них служила столовой и гостиной, ее даже украшало взятое в прокат, за пять рублей в месяц, пианино. Другая комната сдавалась двум консерваторкам за тридцать рублей в месяц, включая и полный пансион, т. е. питание. В самой маленькой комнате, с полуокном, выходившим почти вплотную на стену соседнего дома, ютились мы с мамой, сдавая гимназистке угол, опять же при полном пансионе, — за 12 рублей в месяц». Как видим, мать Натальи Трухановой действительно «использовала с толком» свою квартиру: совсем недавно бездомные, они обе и сами обрели дом, и сумели дать кров и стол еще троим учащимся девушкам. Более того, «в помощь, если можно так выразиться, добавились и столовники-студенты, наши будущие друзья. Существование наше наладилось»{223}, — воспоминала балерина. Чисто женская способность «вить свое гнездо» помогала таким, как мать Натальи Трухановой: многие разорившиеся или оставшиеся без кормильцев женщины только и умели, что наладить быт, создать уют, сварить обед.
Когда изменилась структура занятости, женщины сразу стали занимать места в самых разных учреждениях. Круг дозволенного для женщины с реформ 1860-х годов расширялся хотя и медленно, мучительно трудно, однако неуклонно.