В семьях «новых» людей и к воспитанию детей относились «по-новому». Член партии эсеров, в советское время немало лет отсидевшая в лагерях, вспоминала о том, как ее родители решали судьбу своих детей: «...По рассказам знаю, что вопрос о воспитании детей решался в нашей семье трудно. Папа настаивал на том, чтобы детей воспитывать самим, дома — учить и приобщать к сельскому труду. «Пусть растут, как растут крестьянские дети, с той разницей, что мы сами сможем влиять на них и учить», — говорил папа. Мама решительно настаивала, чтобы детей отдать в гимназию, не предопределяя их судьбу. «Как будто такое решение не предопределяет», — возмущался отец. Но в этом вопросе мать не пошла на уступки, и переезд в город состоялся»^{200}. Тут, впрочем, мы имеем дело почти с идеальным отношением к воспитанию подрастающего поколения. Многие «новые» люди, однако, предпочитали заниматься прежде всего общественной деятельностью, оставляя воспитание детей «на потом».

Мать писателя В. В. Вересаева, как он вспоминает, жаждала общественно значимой работы: «...Когда мне было лет шесть-семь, мама открыла детский сад (предварительно пройдя в Москве курсы фребелевского обучения). Он пошел очень хорошо, но дохода не давал и поглощал весь папин заработок; пришлось его закрыть». Мать, однако, продолжала кипучую деятельность, хотя «домашнее хозяйство и воспитание собственных детей от этого страдали»: «Когда мне было лет четырнадцать, куплено было имение; мама стала вводить в хозяйство всевозможные усовершенствования, все силы положила в него. Но имение стало поглощать весь папин заработок. Через три-четыре года его продали с убытком. И всегда во всяком из маминых предприятий было какое-то мученичество и жертвенный подвиг: работа до крайнего изнеможения, еда кое-как, недоспанные ночи, душевные муки, что все идет в убыток, старание покрыть его сокращением собственных потребностей. Теперь, восстанавливая все в памяти, я думаю, что эта потребность превращать работу в какое-то радостно-жертвенное мученичество лежала глубоко в маминой натуре — там же, откуда родилось ее желание поступить в монастырь».

Хлопоты по устройству посторонних дел нравились ей больше, чем уход за тяжко трудившимся мужем, воспитание собственных детей и ведение собственного дома. Вересаев вспоминает, каким неприятным сюрпризом для него было обнаружить, что ни у него, ни у его брата нет умения правильно вести себя за столом. Это произошло, когда дети гостили в одной помещичьей семье. Хозяйская дочь Маша заметила, что он не умеет держать вилку и нож. «Я очень сконфузился. Стал приглядываться. Верно! Все держат вилку и ножик концами пальцев, легко и красиво, и только мы с Мишею держим их в кулаках, как будто собираемся резать крепкую подошву».

Сын хозяев после обеда наедине показал, как нужно держать приборы, и прямолинейно заявил при этом: «Вы вообще, как мещанские дети, совсем невоспитанные». Он заметил, что мальчики едят с ножа и режут ножом и котлеты, и рыбу: «Аристократически воспитанного человека сразу можно узнать по тому, что он никогда не ест с ножа и рыбу ест одной вилкой. Просто по тому даже можно узнать, как человек поклонится, как шаркнет ногой. А вы и этого не умеете». А ведь Вересаевы были дети дворян, наследники дворянской культуры. Вернувшись в свою семью, мальчик посмотрел на свой дом новыми глазами: «дома у нас мне показалось и тесно, и грязно, и невкусно. Коробило, как фамильярно держится прислуга»^{201}.

Женщины, которым гораздо интереснее некие посторонние дела, чем собственная семья и заботы о близких, существовали всегда. Однако если прежде их считали плохими же-нами, матерями и хозяйками, то теперь они часто встречали одобрение и поддержку окружающих. О матери семейства Бобринской вспоминала Т. А. Аксакова: «она носила мужскую шапку, называлась в Москве «товарищ Варвара» и состояла попечительницей Хитрова рынка. Деятельность ее была, вероятно, очень полезна, но не распространялась на собственных детей. Мира и Буля (сами по себе очень милые девочки) приходили все измазанные чернилами, а девятилетний Гаврилка был просто плохо воспитан...»^{202}