В «новой» прессе публиковалось немало сочинений на тему «Законная жена, вышедшая за богатого без любви, хуже проститутки». «Передовые» публицистки приветствовали тех, что «полюбили друг друга и свободно и честно сошлись», не пожелав «связывать себя посторонними цепями. Развод труден, в некоторых условиях почти невозможен, всегда скандален. А вдруг ошибка: не любовь, а увлечение... Пройдет чувство, надо расставаться, а свободы уже нет!» И «передовые» люди «честно решают: Будем любить свободно! Пока любится. Чем такой брак «незаконен»?»^{193} Все бы хорошо, если бы не дети, да вдруг болезнь или потеря трудоспособности? Но здравый смысл остался в лоне патриархального общества...

Эпоха революций с новой силой обрушилась на традиционную семью. Патриархальные устои критиковали активно и сознательно (А. Коллонтай, Инесса Арманд и др.). Пионер социологии Питирим Сорокин писал в 1916 году: «...Интересы современной семьи и ее процветания в наше время нередко сталкиваются с интересами общества и являются тормозом для проявления более высоких альтруистических порывов и поступков»; он предсказывал «рассасывание» семьи обществом, «ее таяние и растворение в общественных интересах». Сорокин уверял читателей, что в будущем, при социализме, грядет обобществление не только средств и орудий производства, но и самого человека, замена «семейной» мотивации поведения поведением «общественным», диктуемым бескорыстным желанием служить обществу и его благу^{194}.

Свободные взаимоотношения между полами получили распространение в начале XX века прежде всего среди интеллигенции. Поведение «новых» женщин, по сути, может, и безупречное, ставило мужчин и женщин на одну доску, сокращало между ними дистанцию. «Традиционная» дама, будь то нелепая старая дева или ограниченная хлопотливая болтушка, хотя и становилась порой объектом насмешек, имела при том полное право на почтение и уважительное обращение окружающих. Не таково было положение женщин, нарушающих писаные и неписаные правила. Они сталкивались с оскорблениями, грубостью и постоянными унижениями, они должны быть готовы к проявлению агрессии. Если женщина нарушала правила традиционного общества, это означало, что она ведет себя не по-женски. Вольное оведение провоцировало порой самую жесткую реакцию.

Мария Башкирцева, девушка из состоятельной семьи, получившая хорошее образование, баловень родных, решила продолжить свои художественные штудии в Париже. Там она увлеклась модным писателем Ги де Мопассаном и, в соответствии с принятой на себя ролью «современной» женщины, обратилась к нему с вызывающе откровенным письмом. Ответ Мопассана был оскорбителен.

Татьяна Ларина поступила, казалось бы, точно так же — влюбленная юная девушка написала откровенное письмо своему «предмету» — в сущности, предложила себя чужому, высокомерному светскому щеголю. Но Татьяна жила в доне семьи, под ее защитой, а факт переписки с посторонним мужчиной (что само уже было нарушением всяческих приличий) остался тайной. Героиня гончаровского «Обрыва» Верочка, как говорили в таких случаях наши предки, «пала», и ее совратитель о женитьбе и не помышлял. Но выйти из трагической ситуации для девушки опять-таки помогла семья, — мудрая патриархальная бабушка, да и вся среда помещичьего дома.

Трагическую жизнь прожила Наталья Тучкова. Юной семнадцатилетней девушкой она стала причиной распада брака Н. П. Огарева, который страстно в нее влюбился. Жена долго не давала Огареву развода. Презрев общественное мнение, вызывая толки и пересуды, Огарев, и Тучкова открыто жили в незарегистрированном браке. А. И. Герцен, заступаясь за друга, преподносил их отношения как нечто новое, возвышенное, отвергающее старую мораль. Но прошло время, и Тучкова, к тому моменту_уже законная жена Огарева, сошлась с самим Герценом, родила ему троих детей, которые считались при этом» согласно закону, детьми Огарева. Сам Огарев в это время нашел себе новую подругу.

Было ли что-то новое во взаимоотношениях этих людей, кроме демонстративного и нарочитого пренебрежения мнением окружающих, пренебрежения принятыми нравственными нормами? В 1870 году Герцен умер, прошло несколько лет, и самоубийством покончила единственная дочь Тучковой, которая еще оставалась в живых. Наталья Тучкова осталась одна. Ей было всего 47 лет, и впереди было еще тридцать лет жизни, которые, по ее словам, она «жила с мертвыми», жила прошлым. И тогда она вернулась в семью, к отцу. Именно традиционная семья приняла Тучкову и спасла ее, позволив пережить тяжелые годы, осмыслить собственный опыт, представить его как урок для остальных. В мемуарах Тучкова выносит оценку своим поступкам, осознает свое прошлое.

В отличие от всех них Мария Башкирцева, пользуясь материальной поддержкой семьи, в то же подчеркивала свою независимость от нее. Ее жизнь обросла легендами и мифами, о ней существует большая литература. Дневник, изданный сразу после ее смерти (еще до революции он несколько раз был переиздан), мгновенно вошел в моду, современники читали и перечитывали его, пытаясь понять, что за человек автор. Даже тщательно отредактированный матерью Марии, дневник и в таком виде поражал откровенным эгоцентризмом, нарциссизмом и невиданной доселе откровенностью любовных переживаний.

Отметим, насколько активно в те годы публикуются документы личного характера: многочисленные журналы наперебой публикуют переписку, воспоминания, дневниковые записи великих и малоизвестных личностей. Общество отличала высокая степень рефлексии, быстрота отклика на меняющиеся события повседневности.

Многие видели в Башкирцевой «новую личность, борющуюся против конформизма общества за самораскрытие своей личности посредством творчества», утверждали в привычных словесных оборотах шестидесятников-демократов, «что ее убил, конечно, туберкулез, но не в меньшей степени невозможность полноценной творческой жизни. Ее убило общество...»^{195}. Личность Марии Башкирцевой волновала и многих ее младших современниц. Одна из них пишет: «...На меня очень сильное влияние оказал дневник Башкирцевой, ее личность, ее смелое утверждение себя», и делает вывод, что надо «не преклоняться перед признанными авторитетами, не прислушиваться к чужим мнениям, не считаться с предрассудками окружающей среды, поступать только по собственному разумению, быть до конца собой»^{196}.

На наш взгляд, такие женщины, как Башкирцева, представляли особый психологический тип, высшим стремлением которого было желание славы, повышенного внимания со стороны окружающих. Мария Башкирцева как средняя художница вполне реализовала себя. Ее картины выставлялись в крупнейших музеях (в том числе и в Лувре), она пользовалась признанием европейского культурного сообщества. При этом она ни на минуту, как это видно из ее дневника, не оставляла мысли о традиционном пути утверждения женщины в обществе — о замужестве. Но воображаемый муж привлекал ее отнюдь не возможностью создания семьи и рождения детей — нет, ей нужна была поддержка претензий на славу, она колебалась в выборе между двумя предполагаемыми кандидатурами — богатого и знатного мужчины и гения, которые сложили бы все к ее ногам и, как могли, восхваляли бы ее. Незаурядный, одаренный человек, но при этом истеричная, склонная к самолюбованию Мария Башкирцева сделала себя несчастной сама.

В сущности, дневник Марии Башкирцевой, как и получивший следом за ним большую известность дневник ее поклонницы Елизаветы Дьяконовой, — чтение скучное. И той, и другой были свойственна преувеличенная самооценка, не подкрепленные реальностью амбиции. Обе они искали в жизни нечто такое, чего в ней нет, но реальную, живую жизнь не любили, отталкивались от нее (обозреватель «Русских ведомостей», с оценками которого мы солидарны, охарактеризовал это как «баюканье собственной отчужденности от мира»). «...Действительная жизнь так однообразна, так притупляюще действует на нервы, что возможно сойти с ума, не находя себе удовлетворения»^{197}, — написала Елизавета Дьяконова. И кажется не случайным, что и к Башкирцевой, и к Дьяконовой очень рано пришла смерть — одна умерла от чахотки, другая погибла в горах Швейцарии при странных обстоятельствах.