«Побочные» связи приводили к появлению незаконнорожденных детей. Согласно подсчетам конца XIX века, за пять лет в России вне брака родились 28 процентов детей{188}. Без внимания эту часть населения закон оставить не мог. И вот в 1902 году был принят закон, который вводил новый термин — «незаконнорожденный»; ребенок отныне на языке закона именовался «внебрачным» (вспомним, что в екатерининские времена был придуман другой политкорректный термин: «несчастнорожденный»). Это был шаг вперед по сравнению с предыдущими установлениями (например, теперь мать могла требовать от отца средства на содержание ребенка), хотя юристы и находили в статьях этого закона множество недочетов{189}.
Среди «новых» людей столичного Петербурга знаменитостью стала некая княжна Маркелова, молодая, хорошо образованная, непривлекательная внешне, но незаурядная по уму и характеру женщина. Она сама обеспечивала себя, зарабатывая журналистикой и переводами. В результате романа с художником она родила, что, конечно, само по себе было событием тривиальным. Новым было то, что женщина «хорошего общества», дворянка, живущая в столичном городе, вовсе не прятала своего незаконнорожденного ребенка. Напротив, ребенок жил вместе с ней, она принимала гостей, вела открытую жизнь, не стесняясь своего «падения». В результате Маркелова стала «знаменитостью, к ней ездили знакомиться люди весьма разнообразных слоев общества»{190}.
Приходит на память другой такой случай. Александра Ивановна Соколова, из дворянской семьи, публиковалась в журналах, гонорары за публикации составляли основной источник ее дохода, то есть она была профессиональным журналистом — таких женщин в тогдашней России было немного. Замужем она не была, однако в январе 1865 года у нее родился сын. Соколова в это время находилась на подозрении у полиции, за ней следили. Опасаясь ареста, она бежала, оставив в гостинице еще не крещенного младенца. К пеленкам была пришпилена записка на французском языке, где она просила окрестить подкидыша под именем Власа, «в честь Блеза Паскаля». В соседнем гостиничном номере остановилась почтенная пара — коллежский секретарь М. И. Дорошевич с женой. Супруги были бездетны, восприняли происшедшее как перст судьбы и усыновили мальчика. Как и желала мать, сын был окрещен под именем Власий. Подкидыш вырос и стал «королем фельетона» Власом Михайловичем Дорошевичем и даже работал одно время со своей матерью в одном и том же журнале.
Несколько слов в сторону:
имена
Сделаем небольшое отступление по поводу Блеза Паскаля. Характерное явление для патриархального общества — повторяемость родовых имен. Если у Ивана Николаевича рождался первенец, то его часто называли Николаем, сын которого, в свою очередь, чаще всего получал имя Иван. В каждой семье существовал привычный набор имен, который поддерживал родовые связи по вертикали и горизонтали — для новорожденного выбиралось имя отца, деда, крестного, дяди, более отдаленных родственников и предков, и это подчеркивало устойчивость семейных отношений, утверждало связь с прошлым. Но во второй половине XIX века начинает формироваться мода давать новые имена, прежде встречавшиеся редко или не встречавшиеся вообще: Марина, Нина, Лидия или вот это — Блез. Язык чутко реагирует на перемены в социальной жизни.
«Новыми людьми», естественно, вырабатывалась «новая мораль». Веками существовали измены, незаконнорожденные дети, незаконные сожительства, но все это оставалось под покровом тайны, и грешники пытались соблюдать приличия. Теперь же «грешили» открыто, что в глазах «новых людей» легализировало прежде запретное. Таких людей становилось все больше, и они боролись за утверждение новой нормы, с которой они чувствовали бы себя комфортно.
Периодика того времени заполнена высказываниями на темы брака, развода, незаконнорожденных детей и внебрачных связей. Женщина-журналист становится привычной фигурой — для нее эти темы были особенно актуальными. Женщины защищали себя, свое мировоззрение и были весьма агрессивны — особенно если встречали противодействие со стороны общественного мнения. Но в начале XX века общественный настрой уже явственно менялся в их пользу.
Герой одного из журнальных рассказов — некий князь, любимец фортуны и женщин. Он собирается посвататься к женщине, которую, как ему кажется, полюбил. Героиня, Лидия Яковлевна Бриттова, — «женщина с прошлым». Нельзя не обратить внимания на то, что имя, отчество и фамилия женщины указываются точно, она выступает «с открытым забралом», мужчина же спрятан под анонимным «князь» (а титул, как мы знаем, в демократической среде воспринимается с негативным оттенком{191}).
Князя терзают сомнения: он человек общества, богатый и титулованный, имеющий вес, а о Бриттовой «все, решительно все знают, что она с кем-то жила, ее бросили, у нее был ребенок». Он нервничает, ибо не уверен в том, что делает. И вот наконец, собравшись с силами, обращается к предмету своей страсти: «Я готов простить... готов ваше пятно покрыть моим именем». Князь очень точно выбрал именно те слова, что могут оттолкнуть избранницу. Та произносит в ответ целую речь, и ее аргументация совершенно типична для «новых людей»: «Будь я молодая вдова, за деньги продавшаяся старому мужу и имевшая многих любовников, вы не испытывали бы колебаний, прежде чем предложить ваше громкое имя. Тогда вам нечего было бы прощать». Но, горячо говорит Лидия Яковлевна, она гораздо более чиста, чем многие «порядочные женщины»: она любила искренней любовью невинной девушки, отдалась, была обманута.
В ответ на свое лестное предложение князь неожиданно слышит: «Смогу ли я простить вас?» Он ошеломлен. Лидия Яковлевна продолжает наступление: «Сколько раз вы крали ласки у жен ваших доверчивых друзей! Скольких девушек, горничных и модисток, обольстили вы, вырвав из трудовой среды, толкнув на гибельный путь!.. Я любила... Вы крали или покупали». Но такая логика неубедительна для человека патриархального общества: «Вы забываете одно — я мужчина, вы женщина. Что прощается нам, ложится позором на вас», — говорит князь и получает в ответ: «...В вопросах нравственности нет мужчины и женщины, есть — человек... когда всякая женщина поймет, что от мужчины она вправе требовать того же, чего требуют от нее, она станет личностью, хозяином жизни, каким должен быть человек»{192}.
Мы присутствуем при диалоге людей двух культур. Логика каждого — законна и убедительна, но убедительна она и законна внутри разных социумов. И диалог этот (как и спор лесковских игуменьи и ее молоденькой племянницы) продолжается до сих пор. Время, казалось бы, все переменило: прокламируемой нормой в наши дни являются идеалы Лидии Яковлевны и, напротив, маргинальными — взгляды князя, но в общественном менталитете, они тем не менее сохраняют свою силу.
История сватовства князя к «женщине с прошлым» окончилась ничем; «диалога культур» не получилось. Он ждал ответа и уже откровенно боялся, что она согласится. Она отказала, предложив «остаться друзьями». Он с облегчением удалился...