Число одиноких женщин (разведенных, брошенных, тех, что ушли от мужа сами), матерей-одиночек и живущих в незарегистрированном браке постепенно увеличивалось. В пореформенную эпоху в российскую повседневность вошел незнакомый персонаж — мать-одиночка, женщина, никогда не бывшая замужем, но родившая ребенка. Разумеется, и прежде таких женщин в России было множество, но выражение «мать-одиночка» к ним было абсолютно неприменимо. Они, как правило, не исполняли материнских обязанностей. Незаконнорожденное дитя отдавалось в приют или на воспитание каким-нибудь родственникам под вымышленным именем.

Детей, рожденных вне брака, всегда было очень много — об этом рассказывают мемуары современников. Появление незаконнорожденного ребенка было делом довольно обыкновенным, и поэтому имелись хорошо разработанные механизмы, помогавшие улаживать щекотливые ситуации, если таковые возникали. Вот пример, относящийся к концу XVIII — началу ХIХ века: «Братья Протасовы, пока были еще не женатыми, имели много любовниц и много незаконных детей. Василий Иванович следовал при этом некоторым положенным им правилам: он говорил, что должно воспитывать незаконных детей в том состоянии, в котором находится их мать... Тогда не было воспитательных домов, и предки наши считали своею обязанностью заботиться о существах, которые живут по их вине»^{185}. Дети рождались у крепостных крестьянок от помещиков, и тогда они, как правило, оставались крепостными, но, случалось, им давалась вольная.

Автор романа «Анна Каренина», в котором, по собственному его признанию, он любил «мысль семейную», хорошо представлял себе «изнутри» ситуацию разъезда или развода супругов, адюльтера, появления на свет «незаконных» детей. Сам писатель вырос без родителей и жил в окружении людей, семейная жизнь которых складывалась неблагополучно. Его сестра Мария Николаевна ушла от мужа, оставив троих детей, в заграничном путешествии сошлась с Гектором де Кленом, родила дочь Елену и ощутила весь позор своего двусмысленного положения. Брат Сергей долгие годы жил «беззаконно» с цыганкой М. М. Шишкиной, которая рожала ему детей, пока, наконец, не повел свою гражданскую жену под венец. Не все было гладко и в семье жены Толстого — Софьи Андреевны. Ее бабушка, княгиня Козловская, некогда ушла от мужа к Исленьеву. Все рожденные в этом союзе дети считались «незаконными», в том числе мать Софьи Андреевны — Любовь Исленьева. А будущий муж Исленьевой, доктор Андрей Евстафьевич Берс, в молодости сопровождал в заграничной поездке Варвару Петровну Тургеневу, мать великого писателя. Они провели два года в Париже, и Тургенева родила от него дочь, которой дали фамилию Богданович-Лутовинова. В имении матери она жила просто как воспитанница. Да и у самого И. С. Тургенева росла дочь «от рабыни» — крепостной крестьянки? Полина, которую он поместил на воспитание в семейство своей пассии Полины Виардо.

Общество смотрело сквозь пальцы на «связи на стороне», молчаливо признавая их неизбежность и даже необходимость — «быль молодцу не в укор». Предполагалось, говоря языком антрополога, что мужчина — существо не моногамное, и вольное поведение для него допустимо. А. И. Куприн в «Яме» говорит устами своего героя о «благоразумной и простой цели оставить здесь (в публичном доме. — Авт.) избыток страсти». Как считалось, проституция и адюльтер не разрушали семью, а напротив, лишь укрепляли ее; одно не должно было мешать другому в жизни мужчины.

Вспомним, как Долли Облонская обсуждала со своей золовкой измены своего мужа: «Ты понимаешь ли, Анна, что у меня моя молодость, красота взяты кем? Им и его детьми. Я отслужила ему, и на этой службе ушло все мое, и ему теперь, разумеется, свежее пошлое существо приятнее». Анна трезво смотрит на эту ситуацию: «Я больше тебя знаю свет, — сказала она. — Я знаю этих людей, как Стива, как они смотрят на это. Ты говоришь, он с ней говорил о тебе. Этого не было. Эти люди делают неверности, но свой домашний очаг и жена — это для них святыня».

Но в своей правоте был убежден и сам объект обсуждения — неверный муж: «Степан Аркадьевич был человек правдивый в отношении к себе самому. Он не мог обманывать себя и уверять себя, что он раскаивается в своем поступке. Он не мог теперь раскаиваться в том, что он, тридцатичетырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не был влюблен в жену, мать пяти живых и двух умерших детей, бывшую только годом моложе его. Он раскаивался только в том, что не умел лучше скрыть от жены. Но он чувствовал тяжесть своего положения и жалел жену, детей и себя... смутно ему представлялось, что жена давно догадывается, что он не верен ей, и смотрит на это сквозь пальцы. Ему даже казалось, что она, истощенная, состарившаяся, уже некрасивая женщина и ничем не замечательная, простая, только добрая мать семейства, по чувству справедливости должна быть снисходительнее. Оказалось совсем противное» («Анна Каренина»).

Визиты в публичные дома, встречи с «дамами полусвета» были делом самым обыкновенным. Проституция в России была легализована в 1843 году по инициативе министра внутренних дел Л. А. Перовского. В Петербурге создали особый полицейский врачебный комитет, выявивший 400 проституток, которые отныне находились под врачебно-полицейским надзором^{186}. В прессе об этих «жертвах общественного темперамента» заговорили только в конце XIX века. (А до того о проститутках говорили лишь в кругах шестидесятников, где появилась мода «спасать» их из домов терпимости, потерпевшая, впрочем, полное фиаско.)

Если мужчина соблюдал приличия, оказывал уважение жене, заботился о своих близких, его похождения не считались поводом для развода. Женщине следовало терпимо относиться к его «грешкам». И традиции, и законы в данном случае совпадали. Снисходительно на измены мужа смотрели и духовные власти: его «похождения» считались, согласно каноническому праву, прелюбодеянием, только если он вступал в связь с замужней женщиной; при этом его виновность признавалась не перед женой, а перед мужем его любовницы.

Совсем другое дело — женщина. Хотя и ей при внешнем соблюдении приличий позволялось в определенных условиях многое. Вспомним, что думает толстовская Долли, направляясь в деревню к Анне Карениной, где она живет с Вронским: «вообще, отвлеченно, Долли одобряла поступок Анны...» Более того, Долли, заботливая мать и преданная жена, «отвлеченно, теоретически... не только оправдывала, но даже одобряла поступок Анны. Как вообще нередко безукоризненно нравственные женщины, уставшие от однообразия нравственой жизни, она издалека не только извиняла преступную любовь, но даже завидовала ей». Она примеряла к себе чужую измену, но никогда бы не последовала примеру Карениной.

Правила этикета высшего света были чрезвычайно строги по отношению к таким, как Анна Каренина: «Женщина считается потерявшей свое положение в обществе с того момента, как она вступает в предосудительные отношения к мужчине. Поклон, намек на отношения, даже пристальный взгляд на подобную женщину есть уже величайшее оскорбление для сопровождающей мужчину честной женщины, и в случае, если ее спутник забылся до такой степени, она немедленно должна покинуть его»^{187}, — повелевал этикет. Мы помним эпизод, когда Анна Каренина пережила унизительную сцену в театре на глазах у всех. Публика, бывшая свидетелем того, как Анну оскорбила «порядочная» дама из соседней ложи, осуждала последнюю, но тем не менее за Каренину ни один человек не вступился — ведь своим открытым сожительством с Вронским Анна бросала вызов обществу. Не так поступала Бетси Тверская, которая «была в связи с Тушкевичем, самым гадким образом обманывая мужа». Но при этом все делалось с соблюдением внешних приличий, и поэтому Бетси, хотя весь свет знал о ее неверности, продолжала считаться «порядочной женщиной». Неверная жена Бетси Тверская с полным правом могла заявить Анне Карениной, что «знать не хочет» ее, пока ее «положение будет неправильно».

Женщина, находящая в "двусмысленном положении», в свете каждую минуту могла быть подвергнута унижению, оскорбительным замечаниям. Однако в интеллигентной среде отношение к таким женщинам было гораздо более терпимым.