На примере отношений Надежды Александровны и Владимира Михайловича Лопатиных можно рассмотреть историю «незаконной» любви, появления на свет незаконнорожденных детей, развода, общественного мнения вокруг всех этих событий.

Владимир Михайлович Лопатин принадлежал к хорошей дворянской фамилии, которая была в родстве и близком знакомстве со «всей Москвой»^{180}. Окончив юридический факультет Московского университета, он служил по судебному ведомству. Однажды Владимир Михайлович отправился с визитом — знакомиться с сестрой невесты своего родного брата. Эта дама, Надежда Александровна Горбунова, и стала любовью его жизни. Миниатюрная, изящная, грациозная, «с ясной душой и чуткой совестью», как он описывает ее в своих воспоминаниях, эта женщина, по всей видимости, сразу пленила молодого человека.

Но у Горбуновой был муж и трое детей, причем последний из них только что появился на свет. Муж, как впоследствии вспоминал Лопатин, ни в чем не походил на свою жену: они были людьми «из разных миров». Любитель лошадей и спорта, он отличался «примитивно-прямолинейными» вкусами и жил «внешней жизнью». Надежда Александровна и Владимир Михайлович, напротив, были под стать друг другу; они быстро осознали, что их связывает нечто большее, чем просто влюбленность. Главным препятствием для развития отношений были дети, ведь по закону муж имел полное право оставить их у себя: «Закон подчиняет жену мужу, признает ее и ее детей его собственностью и обязывает ее угождать ему»^{181}. В те годы в журналах для женщин редакции заводили юридические отделы, в которых отвечали на письма читательниц, в том числе давали им советы и разъясняли законы; в одном из таких разъяснений говорилось: «Так как отец является главой семьи, к которой принадлежит и мать, то преимущественное право на воспитание детей принадлежит отцу, доколе не будет доказано, что польза детей требует воспитания их матерью»^{182}.

Лопатин несколько раз пытался откровенно объясниться с мужем своей любимой, но тот уклонялся от прямого разговора. Но однажды публичный скандал разрубил гордиев узел: Горбунов напился в присутствии гостей и выгнал жену из дому. На следующий день Надежда Александровна в сопровождении Лопатина уехала в Москву, где поселилась в доме своей матери. Что их ожидало? Развод получить было непросто. Для этого, как мы знаем, обоюдного согласия сторон было недостаточно (кроме одного случая — когда оба супруга решили постричься в монахи). Общественное мнение было на стороне брошенного мужа — многие, как замечает Владимир Михайлович, «инстинктивно склонялись к защите нерушимости формальных супружеских прав».

Лопатина очень тревожило отношение своих родных, особенно матери, которую он любил и глубоко уважал. А она, как ему было хорошо известно, «на брак смотрела, как на священный незыблемый союз, и внебрачное сожительство возбуждало в ней недоверие и гадливость. «Так и собаки живут», — говорила она». Семейная жизнь сына доставляла ей немало огорчений; впрочем, наблюдая развитие ситуации, отношения сына и его возлюбленной, она нашла в себе силы уважать их чувства.

Это было тяжелое время для Надежды Александровны и Владимира Михайловича. Надежда Александровна, пытаясь вернуть себе детей, подавала прошение на высочайшее имя, встречалась с председателем комиссии по прошениям С. Д. Сипягиным, но повсюду встречала отказ. В случае развода дети остались бы с отцом, ведь именно поведение их матери послужило бы причиной развода. Более того, Надежда Александровна не имела бы права вступить в новый брак. (Как гласила статья 256 Устава Духовной консистории, «изобличенный в прелюбодеянии супруг... не может никогда вступить в новый брак и сверх того подвергнется известной епитимии».) Поэтому, когда муж наконец обратился в Духовную консисторию с ходатайством о разводе, выдвинув причиной неверность своей супруги, Надежда Александровна воспротивилась этому шагу. Ей удалось оспорить прошение мужа — выяснилось, что его поведение тоже не было безупречно, и это меняло правовые обстоятельства дела. Согласно букве закона, брак можно было расторгнуть «лишь при доказанности прелюбодеяния одного из супругов, а не обоих»^{183}.

Следовательно, развод стал невозможен. И тогда Надежда Александровна решила похитить своих детей. Именно такой совет в частной беседе ей дал некий жандармский полковник, обладавший большим опытом в семейных делах. (Надо отметить, что исполнительные власти действовали в подобных случаях довольно гибко и часто руководствовались здравым смыслом. Как отмечает ученый-юрист, «была выработана целая система по делам о раздельном жительстве супругов»: просьбу жены об отдельном виде на жительство изучали в III отделении или провинциальных управлениях полиции и жандармских управлениях, и, если она была основательной, мужа вынуждали выдать разрешение^{184}.)

Надежда Александровна последовала мудрому совету, она тайком увезла детей и спрятала их у знакомых. Но тут же возникла новая проблема: она забеременела, а поскольку внешние приличия по-прежнему соблюдались, пришлось уехать от любопытных глаз, в Киев, где родился мальчик. Ребенка следовало крестить, а следовательно, дать ему фамилию — согласно паспорту его матери, то есть имя мужа Надежды Александровны, а не настоящего отца. Выход был найден, хотя и непростой: крещение отложили и, по возвращении в Москву, провели обряд по всем правилам в приюте для незаконнорожденных. Там записали младенца как «родившегося от матери, не пожелавшей объявить своего имени и фамилии». В качестве крестного отца Владимир Михайлович пригласил своего дальнего знакомого, потому что его звали Владимир, — ведь «незаконные дети имели отчество по имени своего крестного отца», и так он смог дать мальчику хотя бы свое имя.

Владимир Михайлович отвез Надежду Александровну с детьми в родовую усадьбу, а сам вынужден был вернуться на службу. Однако его невенчанная жена не осталась одна. Близкие родственники Владимира Михайловича — Чебышевы, принадлежавшие к высшему свету и имевшие непререкаемый авторитет в округе, нанесли визит Надежде Александровне и подружились с ней. Их поддержка сразу сделала ее своей среди соседей-помещиков.

Когда у Надежды Александровны и Владимира Михайловича родился второй ребенок, они уже хорошо ориентировались в ситуации: местный священник «согласился записать младенца незаконнорожденным от матери Надежды из имения Лопатиных, не пожелавшей объявить свое звание, отчество и фамилию».

Детей, родившихся в подобных ситуациях, было немало, и наконец приняли закон, разрешавший родителям усыновлять собственных внебрачных детей, что позволило Лопатину, как и многим другим, официально вступить в родительские права.

Окружающие, а главное, сами «преступники» так свыклись со своим положением, что, когда они переехали в город, где служил Лопатин, им удалось легко вписаться в местное общество. Выдавать Надежду Александровну за законную жену Лопатин не хотел: это казалось ему фальшивым, принижающим их отношения, да и действительность была известна слишком многим. Они стали появляться вдвоем в общественных местах, говоря друг другу «вы», а дома принимали гостей, как муж и жена. Уверенное поведение пары произвело впечатление — «все прониклись к нашему нелегальному союзу уважением и большим интересом», вспоминал Лопатин. Смерть мужа Надежды Александровны в 1906 году разрешила проблему.

Несмотря на моральные страдания, перенесенные участниками этой истории, все же общая канва событий развивалась довольно гладко. Но далеко не у всех, кто переживал процедуру разъезда и развода, дележа детей и т. п., были материальные средства, помогавшие разрешить множество проблем, — та же собственная усадьба, где можно было укрыться от чужих глаз...

Лишь в начале XX века, как мы уже упоминали, был принят закон о правах замужних женщин. Его 103-я статья признавала право одного из супругов отказаться от совместной жизни, которая «представляется для него невыносимой». Среди уважительных причин для развода были названы: жестокое обращение с супругом или детьми, нанесение тяжких оскорблений, «явное злоупотребление супружескими правами», бесчеловечное порочное поведение, тяжкая душевная или «иная прилипчивая и отвратительная болезнь, которая представляет опасность для жизни и здоровья другого супруга или его потомства». Причем признанный «невиноватым» супруг имел право требовать, чтобы дети остались у него.

Болезненно медленно укоренялась в обществе мысль о допустимости и даже необходимости развода. Часто вина была на стороне мужчины, но общество и в таких случаях, бывало, винило женщину. Именно она несла на себе основную тяжесть развода, его стыд и — очень часто — испытывала после него материальные проблемы.

Кстати, в отличие от женщины разведенной или живущей отдельно от мужа положение вдовы было, по представлениям людей того времени, вполне достойным. И потому не случайно «разведенки» нередко предпочитали выдавать себя за вдов. Так Лидия Чарская хотя и развелась с мужем, в автобиографической повести «Солнышко» говорит о себе как о вдове.