Одним из вопросов, вокруг которых возникала дискуссия в пореформенное время, было материнство. Женщина в прежние времена, утверждали публицистки, не имела никаких прав и в этой области: замужней женщине не позволялось ограничивать число беременностей, она должна была рожать столько детей, «сколько Бог пошлет», аборт же считался уголовным преступлением. Одаренные здоровьем от природы женщины были вынуждены рожать чуть ли не каждый год, все их молодые годы были заняты вынашиванием, рождением и выращиванием детей.

С другой стороны, обществом осуждались женщины, родившие ребенка вне брака. Новый взгляд на проблему отстаивал право женщин самим решать свою судьбу и в этом вопросе. «Новые» рассуждали так: «Вынужденное... и неограниченное деторождение не только разрушает здоровье женщины, оно задерживает ее умственное и духовное развитие, оно отдает ее в вечное экономическое рабство мужчине... Общество и государство делают все для того, чтобы прекрасный творческий акт материнства, который, как и всякий творческий акт, должен быть прежде всего свободным, обескрылить, обе-справить, подчинить себе, церкви, мужчине, узурпируя права единственного и истинного господина положения в этом вопросе — права женщины... Меры, предупреждающие зачатие, считаются некрасивыми с моральной точки зрения. Меры же, прекращающие беременность, сурово караются уголовным законодательством. Следовательно, и здесь ответ общества и государства ясен. Женщина не имеет права по собственному желанию отказаться от материнства».

Из этого следовал вывод: «Если законными признаются только дети замужних женщин, то отсюда ясно, что лишь мужчине дано право быть отцом. Женщина же, за свое желание стать матерью без разрешения церкви и общества, обрекается на всеобщее презрение, нищету, а иногда на вынужденную проституцию», потому что «мать незаконного ребенка называется «женщиной с запятнанной нравственностью» и не может быть принята на службу даже в те немногие учреждения, куда доступ женщинам открыт»^{167}.

Вот какую картину рисует публицист в начале XX века: семья — муж, жена и двое детей, живут на небольшое жалованье. «...Они едва сводили концы с концами, и она (жена. — Авт.) должна была бегать по урокам, чтобы приработать что-нибудь к своему бюджету, чтобы как-нибудь одевать их, чтобы иметь возможность выписать книгу. Кроме того — и это было главное — роды. Третий ребенок грозил новыми, непредвиденными расходами, а следовательно, долгами и уже настоящей, неотвратимой нуждой; и она принимала меры и жила в вечном страхе... в этом было столько ненормального, тяжелого, унижающего ее человеческое и материнское достоинство, лишавшего ее последнего уважения к самой себе!»^{168}. С подобной проблемой сталкивались слишком многие женщины, и писатели-мужчины отдали ей дань. Героиня повести А. И. Куприна «Поединок» решительно, пусть и шепотом, заявляет о том, о чем раньше и думать было аморально: «...Я не хочу ребенка. Фу, какая гадость! Обер-офицерша, сорок восемь рублей жалованья, шестеро детей, пеленки, нищета... О, какой ужас!» Женщины и общество изменились — стало возможным вслух сказать о нежелании иметь детей.

Какой же представляли себе будущую жизнь и свою семью «передовые» люди? Они порой доходили до крайностей в своих суждениях. В издании «Спутник женщины. Настольная книга для женщин» под редакцией Н. А. Лухмановой есть такие строки: «...Можно только сказать, что женщины, привыкая постепенно к общественной жизни, стремясь помогать друг другу, будут стараться и в своих детях развить идеал служения общественной пользе, а не личной семейной жизни, как теперь, особенно у нас в России». Эти слова, в которых неоправданно противопоставляется общественное и личное, критикует редакция «Женского дела»: «Следовательно, автор против личной семейной жизни, против того, чему мы, с своей стороны, останемся всегда верны. Если женщина хочет участвовать в общественной жизни, то никак не для того, чтобы разрушать личную семейную жизнь, напротив, чтобы лучше ее устроить, внести в общественную жизнь тот нравственный элемент, носительницей которого мы считаем женщину. В этом и заключается наше коренное разноречие с г-жею Лухмановой»^{169}. К сожалению, эта точка зрения тонула в хоре голосов разрушителей прежнего строя жизни.

Мемуаристка Александра Успенская ожидала первого ребенка, и последние месяцы беременности протекали очень тяжело. В кругу близких друзей и знакомых четы Успенских был известный революционер Нечаев, которого они высоко ценили. Странные чувства обуревали беременную женщину, ожидавшую первенца: «...Мне стыдно было за свое, хотя и невольное бездействие перед ним. «Вот, — думалось мне, — человек, всего себя отдавший работе, тому делу, о котором мы до сих пор только разговоры разговаривали». Мне стыдно было сознавать, что у меня есть личная жизнь, личные интересы. У него же ничего не было — ни семьи, ни личных привязанностей, ни своего угла, никакого решительно имущества, хотя бы такого же скудного, как у нас, не было даже своего имени...»^{170} Подобные цитаты можно привести во множестве. Так, мать писателя Е. Гаршина, бросившая свою семью, писала: «Я теперь не мать, не жена, не сестра, я гражданка моей родины и буду счастлива выше всякого земного счастья, если хоть одну лепту душевную принесу на общее дело»^{171}. Ей почти слово в слово вторит виднейшая деятельница женского движения Н. В. Стасова: «Для меня исчезло очарование семьи, своей собственной, я почувствовала любовь к всемирной семье; это стало моим делом, я с ним и умру...» Характерны задушевные размышления революционерки В. Баховской: «Мне стало совестно, что у меня есть средства к жизни, что я не принуждена зарабатывать на свое пропитание. Мне хотелось бедности, труда, борьбы...»^{172}.

Немало было таких женщин, желавших нужды, испытаний, стыдившихся достатка, презиравших наряды, красивую обстановку, ненавидевших украшения, — тех, кто жаждал борьбы. И будущее представило русским женщинам возможность полной чашей зачерпнуть нужду, испытания, борьбу за выживание — свою и своих детей.