«Передовая» женщина-публицист разбирает в журнальной статье женские образы недавно вышедшего в свет романа «Война и мир». Она приходит к выводу, что в русской литературе нет «тех светлых, прекрасных образов женщин... умевших раздвинуть тесные рамки, в которые они были поставлены условиями общества, и выйти в широкий мир мысли, науки, деятельности, добра. Роль русской женщины очень скромна и ограниченна... Она является сестрой, матерью, дочерью...». Княжна Марья, по ее мнению, является «нравственно искалеченной» и ведет жизнь, подобную жизни многих женщин, которые «годами калечат себя, подавляя естественную жажду счастья и свободы». «Любовь, безответная преданность, самоотвержение, умение очаровывать, мир гостиных и мир семьи — вот в чем состояла жизнь наших бабушек, вот что они завещали своим дочерям», а теперь «мы вступаем на новый путь», «возьмем своими силами» место в обществе, «отстоим свои права на собственную жизнь, жизнь трудной и свободной деятельности, настоящую жизнь»{162}. Подобные критические разборы женских персонажей русских писателей периодически появлялись в журналах начиная с 60-х годов. Их авторы — как правило, женщины, — всячески пытаются осмыслить и опыт прошлого, и общественный взгляд на женскую проблему{163}. Как уже говорилось, вся художественная литература того времени полна ссылок на «женский вопрос». Он стал притчей во языцех.
Перемены происходили слишком быстро, и требовалось время, чтобы в общественном сознании сформировались новые положительные образцы женского поведения. Вполне понятно было, что такое «хорошая женщина» для патриархального общества, но какой образец избирали себе те, кто это общество отвергал? Ответ на этот вопрос найти непросто, поскольку главным для публицистов становится не выработка новой нормы, а критика старой.
В романе Н. С. Лескова «Некуда» (1864) ведут разговор тетка, бывшая в далеком прошлом блестящей светской барышней, а ныне настоятельница монастыря, со своей молоденькой племянницей, только окончившей курс обучения в Мариинском институте. Игуменья, всей душой принадлежащая к патриархальному обществу, тем не менее находила, что современную русскую «семью нужно переделать... У нас что ни семья, то ад, дрянь, болото». Но это — единственное, в чем были между собой согласны женщины, пожилая и юная.
Игуменья стояла на том, что «хорошая» женщина не должна быть «слабоязычна, болтлива», ей следует исправлять свою жизнь, пытаясь сделать «ее сносною и себе и мужу». Но девушка видит в этом оправдание семейного деспотизма. Тетка и не возражает: в иных случаях семейный деспотизм оправдан, «во всех тех случаях, где он хранит слабых и неопытных членов семьи от заблуждений и ошибок». Ответ племянницы демагогичен: «Значит, вы оправдываете рабство женщины?» Тетка стоит на своем: «...Это значит ни более или менее как признавать необходимость в семье одного авторитета». Но, рассуждает молодая, разве человек должен жить, как ему прикажут — «эдак у вас всегда сильный прав: равенства, значит, нет»? С этим игуменья соглашается: равенства нет. Бывшая институтка восклицает: «И вам это нравится?» Ответ старой женщины знаменателен: «Это нравится, верно, природе. Спроси ее, зачем один умнее другого, зачем один полезнее другого»; повиноваться следует разуму — своему или другому, «если этот разум яснее твоего, опытнее твоего и имеет все основания желать твоего блага», а если нет, «тогда повелевай им сама». Но это отвратительно для юной: «Или будь деспотом, или рабом. Приказывай или повинуйся!» Да, соглашается игуменья, «в большинстве случаев»: «если эта воля разумна, не выходи из нее... не станешь признавать над собой одной воли, одного голоса, придется узнать их над собою несколько, и далеко не столь искренних и честных». Все, что может возразить племянница, это только сказать напоследок: «Вы отстали от современного образа жизни». В этом девушка, безусловно, права...
Диалог пожилой игуменьи и юной девушки, начатый почти сто пятьдесят лет назад, длится до сих пор. Ошибалась ли игуменья, уверенная в том, что равенства нет, что «это нравится природе»?
Кризисные явления, признаки которых стали явными в середине XIX века, усугублялись и трансформировались — конфликт «отцов и детей» сменился новым конфликтом — жен и мужей, и этот конфликт был еще более серьезным и глубоким. Повседневный уклад жизни менялся теперь уже и под воздействием нового фактора — повышения уровня образования женщин и выхода их на работу, что увеличивало их материальную и моральную независимость. Другой важной причиной кризиса семьи стало уменьшение значения религии в духовной жизни многих людей.
Семья патриархального типа подвергалась безоговорочному осуждению со стороны «новых» людей и критике людей прежней формации, вроде лесковской игуменьи. «Новые» утверждали: «С формами семьи связана была тирания, еще более страшная, чем тирания, связанная с формами государства. Иерархически организованная, авторитарная семья истязает и калечит человеческую личность... И эмансипационное движение, направленное против таких форм семьи, есть борьба за достоинство человеческой личности... Нужно отстаивать более свободные формы семьи, менее авторитарные и менее иерархические» (Н. А. Бердяев).
Со временем привычные прежде отношения становятся для «новых» женщин все более нетерпимыми. Журналистка начала XX века утверждала: сейчас в России «крепостное право существует на законном основании» — это крепостная зависимость жены от мужа, которая может иметь паспорт только с его разрешения. В 1905 году женщины 647 раз обращались с просьбой помочь «добыть им отдельный паспорт от мужей»{164} в российское Общество защиты женщин Севастополя, в противном случае они вынуждены были жить с алкоголиками, садистами, психически нездоровыми людьми. Но получить отдельный паспорт женщине простого звания было очень трудно.
Только в 1904 году царь утвердил принятый Государственной думой и Государственным советом закон о правах замужних женщин. Кроме других статей, закон давал право иметь отдельный «вид на жительство» без согласия мужа{165}. Вполне закономерно, что после этого появились сообщения о том, как мужья и власти на местах сопротивляются проведению этого закона в жизнь.
Журналисты, юристы, женские общества говорили о том, что для того, чтобы женщина и ее дети имели гарантии в браке, необходим нотариальный договор, который обусловит права сторон и обеспечит материально женщину и ее потомство на случай смерти или развода: «Долги, которые делаются на честное слово, редко уплачиваются; но долги, обеспеченные формально, уплачиваются всегда»{166}.