Мемуаристка рассказывает о своей матери и времени ее молодости так: «Вторая дочь доктора Берса, воспитанная, как все барышни ее круга и ее века. В то время замужество было жизненной целью каждой барышни, и моя мать инстинктивно стремилась к этому идеалу. Замужество было для нее чем-то священным. Всем своим воспитанием она была подготовлена к семейной жизни, и она принесла в эту жизнь все богатство девственной души и тела»{133}. В традиционном обществе подавляющее большинство людей воспринимали брак как священное таинство.
Первым долгом традиционной семьи в отношении девочек было выдать их замуж. Но не просто «пристроить», «сбыть с рук» свою дочь, а подготовить ее к роли матери, жены и хозяйки. Именно ради этого воспитывали девочку, к этому ее готовили; именно с этим связаны были самые серьезные заботы, хлопоты, переживания.
Если для мужчины главным традиционно считалось сделать карьеру, то для женщины мерилом успеха было удачное замужество. Заключение брака становилось важнейшим событием в жизни женщины; соответственно, большое значение придавалось всему, что было связано со вступлением в брак, — гаданиям на суженого, подготовке приданого, сватовству. В патриархальном обществе неколебимо господствовало представление, что человек лишь в супружестве обретает полноценность и выполняет долг свой перед обществом и Богом. «Девица родится, как замуж сгодится», — говаривали наши предки.
На тему женитьбы немало размышлял в свое время А. С. Пушкин, который стремился к браку, много раз сватался и долгое время не мог устроить свою жизнь:
«Жениться! Легко сказать — большая часть людей видят в женитьбе шали, взятые в долг, новую карету и розовый шлафрок.
Другие — приданое и степенную жизнь...
Третьи женятся так, потому что все женятся — потому что им 30 лет. Спросите их, что такое брак, в ответ они скажут вам пошлую эпиграмму.
Я женюсь, то есть я жертвую независимостию, моею беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством.
Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии, я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно на двоих, а где мне взять его?
Пока я не женат, что значат мои обязанности?..» («Участь моя решена, я женюсь...»)
Пока мужчина не женат, он, по представлениям патриархального общества, не становится тем, кем он может стать, не достигает зрелости. Неполноценной была и жизнь женщины, которая не вышла замуж. Лишь в семье человек обретал смысл существования. «Жениться! — думал африканец, — зачем же нет? ужели суждено мне провести жизнь в одиночестве и не знать лучших наслаждений и священнейших обязанностей человека потому только, что я родился под пятнадцатым градусом?» («Арап Петра Великого»).
Людям, получившим европейское образование и воспитание, следовало не только заключать брак по освященной временем традиции, но и вполне сознательно относиться к своим новым усложнившимся ролям. В XVIII веке выпускались брошюры и книги, посвященные вопросам заключения брака («Нравоучительное рассуждение о супружеских должностях», 1780; «Верные супруги», 1782; Ле Пренс де Бомонт. «Наставление молодым госпожам, вступающим в свет и брачные союзы, служащее продолжением Юношескому училищу, где изъясняются должности как в рассуждении их самих, так и в рассуждении их детей», 1788; и т. п.), в журналах печатались переводные и оригинальные статьи.
В традиционном обществе были распространены ранние браки, особенно для девушек. Подходящим возрастом для замужества считалось время, когда девушки достигали половой зрелости и могли рожать. Раннее замужество снижало возможность добрачных связей, продлевало детородный период, что для общества имело особое значение. Человека, которого в современном обществе назовут молодым, в XVIII — первой половине XIX века сочли бы зрелым, если не старым. Самый счет лет был другим: нередко уже в шестнадцать лет дворянин XVIII века вступал во взрослую службу.
Законы Российской империи пытались внести свои коррективы в практику заключения ранних браков. Согласно указу Петра I, в 1714 году брачный возраст устанавливался для мужчин с двадцати лет, а для женщин — с семнадцати. Но на деле установленные сверху правила частенько нарушались. Священный Синод в 1774 году принял более реалистичное установление, когда определил, что мужчина не должен вступать в брак ранее пятнадцати лет, а девушка тринадцати. И все же усилия властей, светских и духовных, регламентировать возраст вступающих в брак успеха не достигали. В 1830 году была предпринята еще одна попытка — священникам запретили проводить венчание, если жениху не исполнилось восемнадцати лет, а невесте — шестнадцати{134}. Но в личных и официальных документах то и дело встречаются данные, которые говорят о многочисленных нарушениях этой нормы.
Необходимость получения образования несколько удлинила детство. Слишком ранние браки среди дворян постепенно становились анахронизмом, но у других сословий традиция выдавать замуж и женить своих детей как можно раньше сохранялась. Мемуаристка из состоятельной купеческой среды, родившаяся в 1867 году, вспоминает: «Девочки невестились чуть ли не с пятнадцати лет и думали только о нарядах и женихах, которых для них выбирали родители через свах»{135}.
Особую категорию лиц в России составляли военные. Государство накладывало жесткие ограничения на женитьбу военных, контролировать которых было легче, чем гражданских: обер-офицеры, к примеру, не имели права вступать в брак до 28 лет. Кроме того, потенциальные женихи должны были доказать, что у них хватит средств содержать семью. Чтобы получить возможность жениться, офицер должен был иметь годовой доход не ниже 1200 рублей — российские власти полагали недопустимым, чтобы офицерская семья жила в бедности (к концу XIX века такое жалованье получал капитан).
Обращения к начальству потенциальных женихов, не отвечавших необходимым требованиям, наталкивались, как правило, на отказ. Журналист, рассуждавший на эту тему в начале XX века, утверждает, что от такого порядка страдала нравственность общества и распространялась проституция{136}.
Согласно корпоративным представлениям о воинской чести, кандидатура невесты подвергалась внимательному рассмотрению, то есть жениться на неподходящей особе, например, актрисе, военный не мог — в противном случае ему следовало покинуть полк. Формально разрешение вступить в брак должны были получать и гражданские чиновники, ведь брак — дело государственное.
Существовала и «верхняя» граница — возраст, после которого вступать в брак запрещалось. Так, согласно старинным установлениям православной церкви, не позволялось выходить замуж вдове шестидесяти лет: жениху и невесте следовало «быть не в престарелых летах». Но практика жизни была совсем иной. Поэтому в 1744 году Синод отодвинул возрастную границу до 80 лет: «Брак от Бога установлен для продолжения рода человеческого, чего от имеющего за 80 надеяться весьма отчаянно». Гражданское право, вслед за церковным, также запрещало вступать в брак лицу старше восьмидесяти лет{137}.
Согласно церковным правилам, для заключения брака необходимо было согласие родителей жениха и невесты. Родители пользовались этим правом и, безусловно, нередко злоупотребляли им; поэтому Петр I потребовал, чтобы родители при венчании присягали, что не принуждают своих детей к браку: «Родители детей, и всякого звания люди рабов своих и рабынь к брачному сочетанию, без самопроизвольного их желания, отнюдь не должны принуждать и не брачить, под опасением тяжкого штрафования» (Указ от 5 января 1724 года).
Впрочем, в руках родителей находились веские инструменты, позволявшие им диктовать свою волю: закон предусматривал наказание за самовольное вступление в брак лишением наследства{138}. Но важна была не только материальная сторона — на стороне старших был моральный авторитет; ослушавшиеся молодые рисковали получить родительское проклятие, отношение к которому было очень серьезным. «Тогда эти родительские проклятия были в большом ходу, и каждый боялся пуще смерти накликать их на себя»{139}.
Неудивительно, что даже взрослые люди не могли пожениться без одобрения родителей. «Матери моей уже не было на свете; на 39 году смерть прекратила нить жизни ея... Я отыскал ее могилу и памятник, бросился на землю и со слезами просил прощения, что женился без ея согласия и воли»{140}, — писал мемуарист. Подобные чувства не были в диковинку — они воспринимались как должное.
Женитьба или замужество одного из членов семьи часто меняло ее положение, создавало новые связи, поднимало или снижало статус в обществе. Подбору того, кто войдет в семью, поэтому уделялось громаднейшее значение, ведь решалась не только судьба двоих, мужчины и женщины, но целой группы людей. Каждая семья стремилась за счет женитьб и замужеств подняться на более высокую ступень в обществе: недаром «все эти родственные связи еще более улучшали положение Яньковых, и выдвигали их вперед, и давали им почетное место в тогдашнем обществе»{141}.
Сам порядок очередности выхода замуж девушек в семье имел огромное значение. Сначала должны быть выданы замуж старшие дочери. Младших, как правило, не соглашались выдавать раньше старших, это нарушало порядок и считалось позором, подчеркивало, что старшую никто брать не хочет. Так, в купеческой семье Щукиных старшая сестра торопилась выйти замуж, «потому что младшая сестра, Машенька, чуть было не вышла раньше нее. Этого допустить было немыслимо». Как вспоминали в семье, в свое время «прапрадед Александр Петрович сосватал себе одну девицу, а его повенчали со старшей сестрой, которая оказалась хромой, и ее родители оправдались очень просто: «Нельзя же допустить этот срам, чтобы младшую выдать раньше старшей»{142}.
Подобные взгляды уходят корнями в седую древность, как и сам институт семьи. Вспомним Ветхий Завет: Иаков, семь лет работавший на отца «красивой станом и лицом» Рахили, чтобы жениться на ней, был обманут и получил в жены «слабую глазами» ее старшую сестру Лию. Отец девушек на сетования Иакова возразил: «В нашем месте так не делают, чтобы младшую выдать прежде старшей». Так «не делали» нигде в патриархальные времена.
Чтобы соблюсти патриархальный порядок, родители, подобно отцу Лии, пускались на всякие хитрости: «...Домашние все-таки старались соблюдать очередь и не соглашались выдавать младших раньше старших. Увеличивали количество приданого старшей невесте, лишь бы выдать ее раньше младшей сестры; а младших иногда припрятывали, не разрешая им показываться на глаза жениху, особенно если это были девушки хорошенькие»{143}.
Нарушением не только очередности выхода замуж, но и всех семейных расчетов стало замужество Софьи Берс. Лев Толстой много времени проводил с ее старшей сестрой, Елизаветой, и все близкие предвкушали скорую свадьбу. Но младшая сестра Соня решила сама выйти за графа и не постеснялась разрушить счастье своей сестры. Сватовство Л. Н. Толстого стало большим ударом и для Лизы, и для старших Берсов, особенно для отца, любимицей которого была старшая дочь. Отец Берс, хотя и очень любил своего зятя, «выразил свое недовольство тем, что Толстой женился не на Лизе, способом очень реальным: не дал Соне приданого. Мать с трудом достала триста рублей, которые Софье Андреевне пришлось потратить на подарки в Ясной Поляне в первые же дни замужества», — писал биограф Л. Н. Толстого.
Девушка, согласно общепринятым нормам, должна была ожидать решения своего будущего родителями (или опекунами) и следовать их рекомендации. Вспомним характерный разговор Райского с Марфенькой: «Так что бабушка скажет, так тому и быть? — Да, она лучше меня знает. — А когда же ты сама будешь знать и жить? — Когда... буду в зрелых летах, буду своим домом жить...» (И. А. Гончаров. «Обрыв»).
Бывало, что невеста и знать не знала о своей судьбе или могла только догадываться о своем будущем — жених обращался с предложением руки и сердца сразу к ее отцу. Купеческая дочь вспоминала о том, как решилась ее судьба: «Мы сидели у себя наверху, я только что начала вышивать... Вбегает сестрица и говорит, что приехал жених из Рузы. Я так испугалась, что не могла встать с места. Анета Ивановна тоже очень перепугалась, а Анеточка заплакала. Потом спустя немного времени я стала думать, что мне нечего бояться, что жених приехал к Анеточке. Нам приказали одеться и выйти; мы надели простенькие шерстяные платьица. Жених приехал с матерью и зятем; мы вышли к чаю; после чаю играли в карты и танцевали. После ужина мне сказали, что сделали предложение и за меня. Поверишь, мой милый Николенька, что я в эту ночь спать не могла, и я думала, что захвораю от испуга. Они у нас ночевали; на другой день утром уехали. Все стали спрашивать, нравится ли жених, и разумеется, разговору было много»{144}. Жених ухаживал по всем правилам — дарил невесте подарки, приехал со своими друзьями, привез музыканта, и были устроены танцы. «Все были им довольны», и после обсуждения приданого дело было слажено. Девушку вызвали в отцовский кабинет и объявили о скорой свадьбе.
Поиск достойного жениха считался важнейшим делом. Дабы он привел к наилучшему результату, семья шла на различные жертвы — вплоть до переезда в крупный город; родители устраивали приемы и балы, для девушек на выданье шились модные наряды, заводились подходящие знакомства и устранялась нежелательные, наводились тщательные справки о молодых людях — возможных кандидатах в женихи. Как вспоминала Т. А. Аксакова, «в 1907 году Трубецкие, по примеру других семейств, имевших дочерей-невест, переехали в Петербург. За ними двинулись и Вельяминовы. Женихов в Москве было мало — здесь можно было выйти за какого-нибудь родственника или друга детства (что иногда и делалось), но блестящие партии встречались только в Петербурге»{145}, то есть в столице, где находился императорский двор, стояли гвардейские полки и составлялись карьеры чиновников.
Особое место в ряду возможностей найти своего суженого занимал бал{146}: «Несколько раз в зиму отец устраивал балы для дочерей... Доставались из кладовой ценный хрусталь и севрский фарфор... Съезжались все родственники и знакомые. Пока молодежь танцевала, пожилые гости сидели в гостиных... Танцующие разъезжались перед утром»{147}. Татьяна Кузьминская в мемуарах пишет, что, когда ее старшие сестры вступили в возраст невест, им изменили прически, подарили часы, сшили платья, и они стали «выезжать».
В среде купечества и мещанства большую роль играли свахи: «В городах сватовством начинали заниматься мещанки, купчихи, вдовы и обремененные семейством матери для обретения средств к существованию... В купеческой среде сваха играла очень важную коммуникативную роль. Она выполняла различные поручения, распространяла городские новости и слухи, рекламировала модные новинки. Словом, служила живой газетой, еще не изобретенным телефоном, медицинским и кулинарным консультантом»{148}. Свахи нередко оказывались нужными персонами и в семьях небогатых дворян: «...Матушка очень скоро убедилась, что на балах да на вечерах любимица ее жениха себе не добудет и что успеха в этом смысле можно достигнуть только с помощью экстраординарных средств. К ним она и прибегла. И вот наш дом наполнился свахами» (М. Е. Салтыков-Щедрин. «Пошехонская старина»).
Тут заметим, что во второй половине ХIХ века некоторые девушки находили свою судьбу сами, без прямого участия семьи. Ярчайший и один из ранних примеров — замужество стенографистки Анны Григорьевны Сниткиной за Ф. М. Достоевским, у которого она получила первую свою работу.
Особо пристально при выборе жениха или невесты изучались их родословные, семейные связи, имущественное положение, служебная карьера, нравственность и в значительно меньшей степени — внешние данные. С одобрением говорилось, к примеру: «родство почтенное и хорошее состояние». Подбирая невесту своему сыну Анатолю, князь Василий Курагин рассуждал: «она хорошей фамилии и богата. Все, что мне нужно» (Л. Н. Толстой. «Война и мир»). Хорошее приданое, даваемой за девушкой, было важнейшим условием удачного и скорого выхода замуж. Мать бесприданницы рассуждала: ««Одна беда: Маша, девка на выданье, а какое у ней приданое? Частый гребень, да веник, да алтын денег (прости Бог!), с чем в баню сходить. Хорошо, коли найдется добрый человек, а то сиди себе в девках вековечной невестою»» (А. С. Пушкин «Капитанская дочка»). Если приданое у девушки было ничтожным, мать должна была обладать особым искусством, чтобы «пристроить» ее.
Состоятельный жених мог позволить себе выбрать пришедшуюся по сердцу невесту-бесприданницу. «Но невеста наша Глафирушка очень понравилась жениху, и потому только решились взять такое приданое»{149}, — записывает мемуаристка о сватовстве молодого купца к бедной девушке. Вспомним, что в романе «Разум и чувства» Джейн Остин приговор света о браке крупного помещика и юной бесприданницы гласил: «Он богат, она красива», — и такой брак общество благосклонно принимало. Столь же уместным в глазах света была женитьба обедневшего, но достойного и честного служаки Николая Ростова на богатой, но некрасивой княжне Марье Болконской.
Распространенными в провинции были браки между соседями. В пользу подобных союзов говорило хорошее знание всей подноготной друг друга, меньшие затраты сил и средств на поиски подходящей пары, наконец, возможность «округлить» граничащие друг с другом земельные владения. О подобном мы читаем у Пушкина: «Между тем недавнее знакомство между Иваном Петровичем Берестовым и Григорьем Ивановичем Муромским более и более укреплялось и вскоре превратилось в дружбу вот по каким обстоятельствам: Муромский нередко думал о том, что по смерти Ивана Петровича все его имение перейдет в руки Алексею Ивановичу; что в таком случае Алексей Иванович будет один из самых богатых помещиков той губернии и что нет ему никакой причины не жениться на Лизе». А Муромский, в свою очередь, думал о том, что сосед его Берестов обладает «редкой оборотливостью», имеет знатную родню, которая может быть полезна его сыну, и, «вероятно, обрадуется случаю выдать свою дочь выгодным образом». На возражение сына отец спокойно сказал: «После понравится. Стерпится, слюбится» («Барышня-крестьянка»).
Вот это «стерпится — слюбится» было обычным присловьем при заключении брака. Не повезло «гению чистой красоты» Анне Керн, которой так и не удалось полюбить своего мужа. Более того, она испытывала к нему сильное физическое отвращение. Во второй раз она сделала выбор сама, вступив в брак со своим родственником, который был намного моложе ее. Этот выбор оказался удачным, их супружество было на редкость счастливым.
В целом при выборе невесты молодые люди руководствовались здравым смыслом — как говорили, старались «рубить дерево по себе»: «Бедному дворянину, каков он, лучше же-питься на бедной дворяночке да быть главою в доме, чем сделаться приказчиком избалованной бабенки» (А. С. Пушкин. «Дубровский»). Во всем должна была царить норма.
Сильнейшее впечатление оставляет рассказ о поиске невесты, который предпринял Андрей Тимофеевич Болотов в 60-х годах XVIII века. Молодым неопытным человеком он потерял родителей, вышел в отставку и поселился в своем имении. Живя бобылем в глухой провинции, со временем он осознал, что необходимо жениться, и со свойственной ему обстоятельностью начал искать подходящую невесту в ближайшей округе. Описание этих поисков — уникальный и примечательный документ своего времени, удивительный по своей открытости.
Приняв решение жениться, Андрей Тимофеевич делал самые общие прикидки: «...На слишком бедной жениться мне также не хотелось; а особливо потому, что и собственный мой достаток был не слишком велик, а весьма-весьма незнаменит. Почему и твердил я всегда, что хорошо бы, когда мой был обед, а женин ужин». Оглядевшись вокруг, он понял, что его задача непроста: «...Во всех ближних окрестностях и соседстве нашем было тогда как-то очень мало девиц, могущих быть мне сколько-нибудь под пару. Ибо в иных домах хотя и были, но слишком против меня богатые, и такие, о которых мне помышлять было не можно; а другие, напротив того, но слишком еще молоды и малы и в невесты мне еще не годилось. О других носилась молва, что они привязаны уже были слишком к светской жизни, которые, будучи девушками самыми модными, были совсем не на мою руку; а иные, наконец, не имея никакого воспитания, были уже слишком просты и таковы, что живучи с ними не можно было ожидать себе желаемой подмоги».
Сваха нашла ему подходящую девушку, но препятствием стал ее возраст — всего двенадцать лет. Тем не менее Болотов, почти отчаявшийся найти невесту, «стал прилепляться своими мыслями» к этому подростку, «ибо в рассуждение сей, льстила меня, по крайней мере, надеждою ее молодость. Я думал, что когда она так молода, то некогда еще ей заразиться московским модным духом и всею пышностью светской жизни». «И почему знать, может быть, — говорил я сам себе далее, — по молодости ее и удастся мне лучше приучить ее к себе и ко всему тому, что хотелось бы мне иметь в будущей жене своей?»{150} Заметим, что подобными иллюзиями питались мужчины задолго до Болотова и очень многие после него.
Болотов предвкушал встречу со своей суженой, терзался нетерпением, невеста ему снилась, а потом, увидев ее наяву, он сравнивал приснившийся образ с реальным, переживал, ждал новых встреч, торопил момент свадьбы — чувств, его переполнявших, хватило бы на десяток Ромео. Но эмоции, им владевшие, не были чувствами просто влюбленного юноши, переживающего кипение крови и мечтающего обладать предметом своего обожания. Он еще не любил эту юную девушку, но был готов полюбить ее как подругу всей жизни, хозяйку дома, гнезда, столь заботливо им обустроенного, мать своих будущих детей. Избранница Болотова стала ему верной женой и матерью его детей, но, как откровенно жалуется мемуарист, ее природная холодность лишила его многих радостей супружества.
Спустя примерно полвека столь же обстоятельно подходил к выбору жены Эраст Стогов. По долгу службы этот молодой человек оказался в провинциальном городе, и его выбор был богаче, чем у Болотова. Он начал с выбора подходящего семейства: чтобы в нем были почтенные и степенные родители, уважаемые, пусть и не слишком богатые, — и даже составил их список. Изучив их поближе, сузил круг избранных семейств и тогда уже стал присматриваться к девушкам, которые в них росли. Свой выбор он остановил на милой скромной молодой девушке Анне. Родители, простые и достойные люди, не могли ей дать приличного приданого, но Стогов, уже достигший известных чинов, был уверен в своей способности обеспечить семейство собственными силами.
Получив согласие родителей, он обратился прямо к Анне: ««С родителями вашими уладил, — сказал я, — остается дело за вами». — «Я вас совсем не знаю», — отвечала она. — «Да где же вам и знать; не только молоденькую вас, но я и ваших родителей сумею обмануть. Не в том дело, а вот в чем: я до сих пор был один из счастливейших людей, хочу жениться не для того, чтобы быть несчастливым; счастие состоит в согласии супругов, а это не всегда от них зависит. Вы слабые создания, а мы — сила; для уравнения Бог дал вам то, чего мы не имеем — женщина наделена от Бога особым чувством — инстинкта. Ни с того ни с сего девушке не нравится в мужчине: голос, походка, манера — это называется антипатией; но мужчина, не красивый собою, привлекает внимание девушки каждым своим движением и ей нравится; это называется симпатия. Я глубоко верую в эти чувства. Мы друг в друга не влюблены, то можем рассудить хладнокровно. Нам не с стариками жить, если в вас есть ко мне малейшее чувство антипатии, заклинаю вас — скажите откровенно, потому что чувство антипатии я не волен изменить, тогда я буду несчастлив, и все несчастие падет на вас бедную. Вот, пожалуйста, посмотрите, я буду ходить, голос мой вы слышали, наружность видите, подумайте и скажите, нет ли во мне чего-нибудь противного?»
И я начал ходить по комнате; старики молчали. «Скажите, заклинаю вас, — спрашиваю я, остановившись перед невестою, — нет ли во мне чего-нибудь противного?» — «Нет», — отвечает она. — «В таком случае пойдемте к образу, перекреститесь». И только она перекрестилась, как я быстро поцеловал ее и сказал: теперь и с вами кончено, теперь вы моя невеста»{151}.
Этот вопрос — «не противен ли я вам?» — был обычен. То же спрашивал у А. П. Керн будущий муж, бывший старше ее на сорок лет. Но Анна Петровна слукавила и ответила отрицательно, поскольку изо всех сил стремилась вырваться из-под опеки отца. В те годы, кстати, союз пожилого мужчины и молодой женщины не рассматривался как неравный — таковым считался лишь брак, заключенный между людьми из разных социальных слоев или имеющих различное материальное положение. Правда, позже, в пореформенную эпоху, так называемый «неравный брак» становится излюбленным сюжетом художников, публицистов, романистов: их привлекает образ девушки, которую выдают замуж против ее воли, «продают» богатому старику.
Люди же патриархального общества полагали, что если нет физического отвращения, то для гармоничных супружеских отношений при прочих подходящих данных препятствий быть не может. Здравый смысл диктовал, что строить отношения на всю жизнь на одних лишь эмоциях невозможно: влюбленность быстро проходит, одно увлечение сменяет другое. Муж с женой — «два сапога пара», «одна сатана», и их отношения должны основываться на прочном фундаменте. Общее происхождение, схожий достаток семей, серьезное отношение к институту брака — все это сближало жениха и невесту. Считалось, что тогда брак слаживался как бы сам собой: княгиня Щербацкая, мать Китти, «вышла замуж тридцать лет тому назад, по сватовству тетки. Жених, о котором было все уже вперед известно, приехал, увидал невесту, и его увидали; сваха тетка узнала и передала взаимно произведенное впечатление; впечатление было хорошее; потом в назначенный день было сделано родителям и принято ожидаемое предложение» (Л. Н. Толстой. «Анна Каренина»).
Неудивительно, что и Стогов, и Болотов искали невесту не где-то в дальних краях, а в своем ближайшем окружении. Входящие в него семьи, не мудрствуя чрезмерно, растили своих дочерей исключительно для замужества, и серьезные молодые люди, какими были Стогов и Болотов, были готовы жениться на первой подходящей — не влюбленность, согласно патриархальным нравам, должна была играть главную роль, а взаимное почитание. Они были готовы любить жену, уважать ее, ценить как подругу и мать своих детей, как хозяйку дома, были готовы провести с ней всю жизнь. Со временем, бывало, приходила и любовь: как говорили, «женились по расчету, а оказалось, по любви».
Заключая «брак по расчету», обязательно учитывали материальную сторону: содержание семьи требовало денег, а целью брака считалось прежде всего рождение и воспитание детей. Романтические чувства не должны были довлеть над остальными соображениями. «Варвара Ардалионовна вышла замуж после того, как уверилась основательно, что будущий муж ее человек скромный, приятный, почти образованный и большой подлости ни за что никогда не сделает. О мелких подлостях Варвара Ардалионовна не справлялась, как о мелочах; да где же и нет таких мелочей? Не идеала же искать! К тому же она знала, что, выходя замуж, дает тем угол своей матери, отцу, братьям. Видя брата в несчастии, она захотела помочь ему, несмотря на все прежние семейные недоумения» (Ф. М. Достоевский. «Идиот»).
Красивая и богатая вдова Одинцова, увлекшись не на шутку Базаровым, ощущала при этом невозможность общей с ним жизни: «Нет, — решила она наконец, — Бог знает, куда бы это повело, этим нельзя шутить, спокойствие все-таки лучше всего на свете... Под влиянием различных смутных чувств, сознания уходящей жизни, желания новизны она заставила себя дойти до известной черты, заставила себя заглянуть за нее — и увидала за ней даже не бездну, а пустоту... или безобразие» (И. С. Тургенев. «Отцы и дети»). Именно это — «безобразие» — случилось с Анной Карениной, которая позволила своим чувствам взять верх и погубила тем самым вместе с собой и своего возлюбленного. Не случайно любовь-страсть в русской классической литературе кончается смертью, и не зря важнейшим каноном воспитания подростков было умение усмирять свои чувства, не поддаваться страстям.
Подход к выбору невест в купеческой среде был таким же: были в курсе жизни семей, где подрастали дочери, невест знали наперечет, представляли размер их приданого: «Совершенно неожиданно является жених, чужой, незнакомый человек; сватовство, замужество — все это совершалось катастрофически быстро и случайно. Даже семья жениха, приезжавшая в щукинский дом, порой не знала, какую из девиц они сватают. Было известно, что есть у Сергея Алексеевича Щукина сестры, родные и двоюродные, девицы красивые и неглупые, ехали их смотреть и выбирали любую»{152}. Мы видим, таким образом, что, подобно Стогову, жених, подыскивающий невесту, прежде всего выбирал подходящее семейство, в котором росли дочери.
Вступить в брак разрешалось не более трех раз. Да и третий брак церковью «не одобрялся»; существовало присловье: «первая жена — от Бога, вторая — от людей, третья — от дьявола»; вступивший в третий брак подвергался церковной епитимье.
Важнейшим препятствием к браку в традиционном обществе вполне закономерно становилась разная религиозная принадлежность невесты и жениха. Браки между христианами разных конфессий были разрешены, но неправославный супруг обязан был дать подписку, что не будет пытаться обратить «вторую половину» в свою веру, а их дети будут воспитаны в православии. Правда, для недворянских сословий брак с неправославным оставался большой редкостью.
Но к концу XIX века смешение сословий становится повседневным фактом жизни, хотя сословные различия сохраняли свою силу до 1917 года. ДочьП.М. Третьякова вспоминает об обстоятельствах своего замужества по взаимной любви с дворянином А.3илоти: «Отца Зилоти в городе не было, на свадьбу он не приехал... Отцу Зилоти не нравилось, что Саша женится не на дворянке, а на купчихе...»{153}. Но и купцы сдержанно или с откровенным недовольством смотрели на браки своих детей с выходцами из дворянского сословия. Инстинкт подсказывал им, что детям для самосохранения лучше оставаться в собственном сословии. Третьяков страстно желал, чтобы его дочери вышли замуж за купцов, но они выбрали совсем иных женихов: одна вышла замуж за дворянина-музыканта, другая — за художника, а еще две — за братьев Боткиных, один из которых был врачом, профессором Военно-медицинской академии, а другой морским офицером.
Желание Третьякова выдать своих дочерей за купцов диктовалось желанием сохранить патриархальную семью, в которой родственные отношения неразрывно слиты с хозяйственными. В руках подобной семьи сосредоточивалось и владение, и управление имуществом — так создавались своеобразные «семьи-империи». Они хорошо известны на Западе: Ротшильды, Рокфеллеры, Морганы и проч.
Купцы изо всех сил стремились сохранить династическую преемственность, устойчивость своих родов: «...По русским законам владельцы фирм, просуществовавших сто лет, автоматически получали дворянство. Обычно было принято отказываться от подобного перехода из сословия в сословие». Когда одно из семейств не сделало этого, рассказывает мемуарист, то «немедленно все двери лучших купеческих домов, где они раньше всегда бывали желанными гостями, наглухо и навсегда захлопнулись перед ними». «Предосудительно было жениться или выходить замуж за дворян или, еще хуже, за титулованных. Подобным бракам, если они совершались, всегда предшествовали семейные драмы»{154}. Мемуарист, разумеется, вел речь о верхушке купечества с их сословной гордостью и стремлением повсюду хранить достоинство, беречь свое дело.
При всей зависимости от воли родителей бывало и так, что молодые люди поступали ей вопреки. О подобных случаях вспоминают многие мемуаристы. «...Мать, женщина суровая и властолюбивая, противилась этому браку со всеми последствиями отказа в материнском согласии. Разумеется, и мать невесты не могла в подобных условиях одобрить такой брак. Но, кажется, мой отец благоприятствовал любви молодой четы и способствовал браку, уговорив свою тетку остаться в стороне и, по крайней мере, не мешать счастью влюбленных. Они тайно обвенчались и в тот же день отправились в Петербург»{155}, — так описывает П. А. Вяземский женитьбу князя Александра Щербатова на своей родственнице княжне Варваре Оболенской. Или вот история, приключившаяся в семействе Толстых. Дочь графини Марии Николаевны Толстой Варя влюбилась в молодого человека. Родные, однако, нашли его кандидатуру неподходящей и отослали девушку к дяде, в Ясную Поляну. Но Варя, «несмотря на желание ее родных расстроить ее свадьбу, все же вышла замуж за Н. М. Нагорного. Он оказался хорошим и любящим мужем, и она никогда не раскаивалась в своем выборе»{156}.