Особым было положение учителей, да и сама их жизнь, в колониях для беспризорных и малолетних преступников, во множестве появившихся после окончания гражданской войны. Выдержать суровую обстановку будней колонии мог не каждый воспитатель, нередко педагоги сбегали оттуда буквально на следующий день после приезда. Однако те, кто оставался, были поистине подвижниками, и самый известный из них — Антон Семенович Макаренко.

«Называли нас в то время «подвижниками соцвоса» (социалистического воспитания. — Н. П.), — пишет он в своей знаменитой «Педагогической поэме». — Сами мы не только так никогда себя не называли, но никогда и не думали, что мы совершаем подвиг. Не думали так в начале существования колонии, не думали и тогда, когда колония праздновала свою восьмую годовщину.

Говоря о подвижничестве, имели в виду не только работников колонии имени Горького, поэтому в глубине души мы считали эти слова крылатой фразой, необходимой для поддержания духа работников детских домов и колоний.

В то время было много подвига в советской жизни, в революционной борьбе, а наша работа слишком была скромна и в своих выражениях и в своей удаче. Люди мы были самые обычные, и у нас находилась пропасть разнообразных недостатков. И дела своего мы, собственно говоря, не знали: наш рабочий день полон был ошибок, неуверенных движений, путаной мысли. А впереди стоял бесконечный туман, в котором с большим трудом мы различали обрывки контуров будущей педагогической жизни.

О каждом нашем шаге можно было сказать что угодно, настолько наши шаги были случайны. Ничего не было бесспорного в нашей работе. А когда мы начинали спорить, получалось еще хуже: в наших спорах почему-то не рождалась истина».

Макаренко и его соработники не были теоретиками педагогической науки. Но жизнь и педагогическая практика привели их к мысли о том, что школа должна выпускать инициативных, целеустремленных людей, которые достигают высоких результатов, работая в коллективе, — тех, кто соизмеряет свои поступки с интересами других людей и общества в целом. И если проступок члена коллектива опасен для других — то допустимы наказания, даже жесткие, чтобы оградить остальных от агрессивного поведения нарушителя. Не будем забывать, впрочем, что воспитанниками Макаренко были малолетние преступники.

Не каждый педагог мог работать рядом с Макаренко, от коллег он требовал творческого подхода к делу, решительности и даже риска. Бедность в воспитателях для колонии была огромна, и тем не менее твердая решимость «подвижников соцвоса» довести начатое дело до конца, да еще необходимость наладить хоть какой-то быт для своих воспитанников не позволяли им все бросить и сбежать. Порой суровая жизнь колонии ломала привычки не только воспитанников, но и самих воспитателей.

«Когда в колонию приехали Осиповы, они очень брезгливо отнеслись к колонистам. По нашим правилам, дежурный воспитатель обязан был обедать вместе с колонистами. И Иван Иванович и его жена решительно мне заявили, что они обедать с колонистами за одним столом не будут, потому что не могут пересилить своей брезгливости.

Я им сказал:

— Там будет видно.

В спальне во время вечернего дежурства Иван Иванович никогда не садился на кровать воспитанника, а ничего другого здесь не было. Так он и проводил свое вечернее дежурство на ногах. Иван Иванович и его жена говорили мне:

— Как вы можете сидеть на этой постели! Она же вшивая!

Я им говорил:

— Это ничего, как-нибудь образуется: вши выведутся, или еще как-нибудь...

Через три месяца Иван Иванович не только уплетал за одним столом с колонистами, но даже потерял привычку приносить с собой собственную ложку, а брал обыкновенную деревянную из общей кучи на столе и проводил по ней для успокоения пальцами».

Можно научить учителя вести уроки — как в каждом ремесле, в обучении существуют свои приемы, значит, и там есть мастера и подмастерья. Но воспитание — это искусство, здесь универсальных рецептов не существует, каждая новая ситуация — открытие. Бывают такие затруднительные случаи, когда даже опытный педагог не может справиться с одним воспитанником, и в этом ему не могут помочь и сотни томов по педагогике. А. С. Макаренко такую знакомую каждому учителю ситуацию называл «техническим бессилием»:

«Меня угнетала одна мысль: неужели я так и не найду, в чем секрет? Вот ведь, как будто в руках было, как будто ухватить оставалось. Уже у многих колонистов по-новому поблескивали глаза... и вдруг все так безобразно сорвалось. Неужели все начинать сначала?

Меня возмущала безобразно организованная педагогическая техника и мое техническое бессилие. И я с отвращением и злостью думал о педагогической науке:

«Сколько тысяч лет она существует! Какие имена, какие блестящие мысли: Песталоцци, Руссо, Наторп, Блонский! Сколько книг, сколько бумаги, сколько славы! А в то же время пустое место, ничего нет, с одним хулиганом нельзя управиться, нет ни метода, ни инструмента, ни логики, просто ничего нет. Какое-то шарлатанство»».

Ко всякому делу — обучению ли, налаживанию быта, организации собственного сельского хозяйства в колонии — Макаренко подходил творчески и поэтому совершенно не выносил мелочной опеки со стороны органов образования. Немало крови портили «подвижникам соцвоса» чиновники от образования, они порой воплощали собой какой-то вневременной, поистине вселенский тип «специалистов» по всем вопросам, которых можно найти в любой стране и при любой власти.

«Особенно заедал меня один из инспекторов, Шарин — очень красивый, кокетливый брюнет с прекрасными вьющимися волосами, победитель сердец губернских дам. У него толстые, красные и влажные губы и круглые подчеркнутые брови. Кто его знает, чем он занимался до 1917 года, но теперь он великий специалист как раз по социальному воспитанию. Он прекрасно усвоил несколько сот модных терминов и умел бесконечно низать пустые словесные трели, убежденный, что за ними скрываются педагогические и революционные ценности».

Вот образчик выступления этого «специалиста»:

«— Локализованная система медико-педагогического воздействия на личность ребенка, поскольку она дифференцируется в учреждении социального воспитания, должна превалировать настолько, насколько она согласуется с естественными потребностями ребенка и насколько она выявляет творческие перспективы в развитии данной структуры — биологической, социальной и экономической. Исходя из этого, мы констатируем...

Он в течение двух часов, почти не переводя дух и с полузакрытыми глазами, давил собрание подобной ученой резиной, но закончил с чисто житейским пафосом:

— Жизнь есть веселость»^{213}.

Что ж, вполне узнаваемый тип. И речь этого господина не оригинальна — достаточно в наши дни заглянуть в любой документ, исходящий из министерства от так называемых специалистов, разрабатывающих — прости, Господи! — стандарты воспитания и образования: «При разработке стандарта был полностью учтен объективно происходящий в условиях информационного общества процесс формирования новой дидактической модели образования, основанной на компетентносной образовательной парадигме, предполагающей активную роль всех участников образовательного процесса в формировании мотивированной компетентной личности»^{214}.

Кто его знает, чем занимался разработчик этого стандарта до реформ 1990-х годов. Помнится, «заедавший» Макаренко инспектор, этакий Бельмесов 1920-х годов, был дремучий невежда — он понятия не имел о том, что такое барометр. Будем надеяться, что нынешний Шарин знает, для чего нужен барометр и как он действует. Но высокомерно-враждебное отношение к учителям, ученикам и их родителям, похоже, совершенно не подвержено времени. Как хороший учитель прорастет на любой почве независимо от времен и политических систем, так же неизменно рядом с ним появится и такой сорняк-«специалист». И что любопытно — любое пафосное «ученое» выступление этих «спецов» всегда заканчивается изречением какой-нибудь мудрости типа: «Жизнь есть веселость».