В сельских школах зачастую преподавал один педагог, а желающих продолжать учение после окончания первой ступени было немало — вот и приходилось учителю работать буквально с утра и до вечера. «Долгие годы, — вспоминает учитель А. М. Топоров, — вел занятия со всеми четырьмя классами. Потом с пятью, шестью... Занимался в две смены — по два-три класса в каждой. Такая быль не считалась в диковинку. Хорошо было то, что начинать и кончать уроки я мог, когда мне и детям удобно. Строгого расписания, звонков на перемены мы не ведали. Просто, почувствовав усталость ребят, я говорил: «Идите погуляйте!» Потом бил в шибало (кусок рельса, висевший у школы) и продолжал занятия. Бывало, по какой-то причине срывались они — скажем, меня вызывали в район. А вернусь под вечер... снова бью в шибало, и минут через пять сбегаются мои ученики. Благо жили все неподалеку. И ни один час у нас зря не пропадал»^{212}.

Молодой учитель Топоров не только учил детей, в своем селе он организовал коммуну «Майское утро». Полуголодные и нищие коммунары решили: «На жмыхе будем сидеть, а школу обиходим!» — и завозили в школу дрова и керосин для ламп, покупали учебники, бумагу, чернила, карандаши, добывали в городе краски, заказывали книги для школьной библиотеки, костюмы и декорации для театра.

Через три года в коммуне «Майское утро» неграмотной осталась только одна слепая старушка, все остальные умели читать, писать и считать. Но этого молодому энтузиасту-учителю показалось мало.

Он видел, что многие крестьяне не прочь порассуждать о поэзии Некрасова, Кольцова, а некоторые знают наизусть Есенина, Пушкина, Лермонтова. Он давал крестьянам книги из своей библиотеки, спрашивал их мнение о прочитанном и удивлялся меткости и точности отзывов. Однажды он решил провести коллективное обсуждение прочитанных книг. Сначала крестьяне отнекивались: «Не-е-е. Это не нашего ума дело. Мы люди простые — не ученые, че нам судить о книгах». Тогда молодой учитель предложил обсудить прочитанное «не по-ученому, а по-простому».

Все, что говорили крестьяне, учитель записывал, не забывая ловить их своеобразные слова и выражения. Авторитетов крестьянские критики не признавали: «Плоды просвещения» Л. Толстого вызвали у них восторг, а «Хозяин и работник» — недоверие и протест. Рассказ Вс. Иванова «Бог Матвей» получил самую высокую оценку, а его же «Партизана» не приняли.

Особое отношение у крестьянских слушателей было к поэзии. Стихи-агитки у крестьян не вызвали одобрения:

«— Брось ты это мелево!

— Не лезет смех!

— Давай, Митрофаныч, дельное!»

Но «Шепот. Робкое дыханье...» Фета заворожило: «Тут все человеческое!.. И луна, и соловей, ну все при ночи. Ровно как у нас в мае месяце, вон там за баней, над рекой...» Классика мировой и отечественной литературы — все лучшее и общепризнанное — находила у крестьян самый живой отклик, и не только произведения, где авторы описывали крестьянский труд или деревенскую жизнь, как это принято считать, — вовсе нет. Полюбили они и «Воскресение» Толстого, и «Орлеанскую деву» Шиллера, и «Вешние воды» Тургенева, и «Оливера Твиста» Диккенса.

Никакой награды учитель сельской школы Адриан Митрофанович Топоров за свою инициативу не получал, только учительское жалованье — 32 рубля в месяц. Но не из корысти он старался — то есть корысть, как он признается, была, но в ином смысле: ему было интересно жить, чувствовать себя в селе нужным, незряшным человеком. И от этого он получал «сияние и легкий взлет», которые не измерить ни рублями, ни наградами.