Отмена привычных уроков в классах была не единственным революционным достижением в образовании. Следующим павшим бастионом оказались традиционные школьные предметы, вместо них определили три важные темы — природу, труд и общество, вокруг которых и выстраивали учебный материал. Называлось это в 20-е годы «комплексными программами», а занятие по ним выглядело примерно так, как описал В. Каверин в романе «Два капитана»:

«Помнится, мы проходили утку. Это было сразу три урока: география, естествознание и русский. На уроке естествознания утка изучалась как утка: какие у нее крылышки, какие лапки, как она плавает и так далее. На уроке географии та же утка изучалась как житель земного шара: нужно было на карте показать, где она живет и где ее нет. На русском Серафима Петровна учила нас писать «у-т-к-а» и читала нам что-нибудь об утках из Брема. Мимоходом она сообщала нам, что по-немецки утка так-то, а по-французски — так-то. Кажется, это называлось тогда «комплексным методом». В общем, все выходило «мимоходом»».

К образованию «мимоходом» прилагалась небывалая дотоле самостоятельность учеников и полный запрет на любые наказания. Идеологи школьной реформы Н. К. Крупская, П. П. Блонский и С. Т. Шацкий выступали яростными противниками наказаний, применения системы «штрафов» и детских товарищеских судов. Если ребенок совершил дисциплинарный проступок, полагали они, значит, его спровоцировали неверные действия педагога. Поэтому в Уставе школы в 1920-е годы был прописан строжайший запрет на любые виды и формы наказаний^{208}. Новая идеология воспитания была пронизана идеей «свободного развития» в духе Руссо.

Вскоре воплощение идеи свободного развития детей потребовало полной отмены дисциплины в школе. Принуждать учиться было запрещено, педагогические советы упразднялись, последнее, точнее, первое слово принадлежало теперь школьному самоуправлению. Ученики решали, какие кому ставить оценки, ходить в школу или нет, кто из педагогов «хороший», а кто «плохой». То, что может произойти с детьми, если они останутся одни «самоуправляться» и некому будет понуждать их к хорошему, вполне реалистично описал У. Голдинг в «Повелителе мух».

Нередко жертвой детского самоуправления — правильнее сказать, самоуправства — мог стать талантливый и честный педагог, как это едва не случилось с учителем географии Кораблевым в том же романе В. Каверина.

«Считалось, что раздача каши происходит на большой перемене. Но так как на уроки можно было не ходить, то весь школьный день состоял из одной большой перемены.

Однажды я попал на собрание пятиклассников, обсуждавших вопрос: заниматься или не заниматься? Лохматый пестовец (ученик бывшей гимназии Пестова. — Н. П.), которому все время кричали: «Браво, Ковычка!» — доказывал, что ни в коем случае не заниматься. Посещение школы должно быть добровольное, а отметки выставлять большинством голосов.

— Браво, Ковычка!

— Правильно!

— И вообще, товарищи, вопрос упирается в педагогов. Как быть с педагогами, на уроки которых ходит абсолютное меньшинство? Я предлагаю установить норму в пять человек. Если на уроки приходит меньше пяти человек, педагогу в этот день пайки не давать.

— Правильно!

— Дурак!

— Долой!

— Браво!

Должно быть, речь шла не обо всех педагогах, а только об одном, потому что все стали оглядываться, перешептываться, подталкивать друг друга: в дверях, скрестив руки и внимательно слушая оратора, стоял высокий, еще не старый человек с пушистыми усами.

— Это кто? — спросил я тетю Варю, которая, ожидая приезда каши, с поварешкой в руке разгуливала по коридору.

— Это, брат, Усы, — ответила тетя Варя.

— Как усы?

— Эх ты, не знаешь!

Скоро я узнал, кого в четвертой школе называли «Усы». Это был учитель географии Кораблев...»

Впрочем, далеко не все ученики требовали свободного посещения, желали выставлять отметки большинством голосов и возмущались поведением «реакционных» учителей, упорно приходивших на занятия. Во многих школах II ступени юноши и девушки мечтали получить аттестат и учиться дальше. Однако в 1920-е годы препятствий для этого хватало.