Действительно народными школами, по мнению Победоносцева и его единомышленников, могли стать церковно-приходские школы. Их число заметно возросло к концу XIX века и в начале нового столетия составляло примерно половину всех начальных школ; редкий приход не имел своей школы, обычно при храме их было две или три. Однако увеличение числа приходских школ еще не делало их образцом для подражания.
В одноклассных приходских школах обучались три года — Закону Божьему, чтению, счету, письму и, при наличии данных у ребенка, церковному пению. В двухклассных школах, где учились четыре года, добавлялись уроки истории, географии, черчения и рисования. Содержание предметов носило в основном религиозный характер, поэтому преподавали здесь чаще всего священнослужители, а после создания женских епархиальных училищ — учительницы.
Первым лицом в школе был приходской священник, он же преподавал главный предмет — Закон Божий. Но занятый на службах и исполнении треб иерей, как правило, уделял управлению школой мало внимания, что не могло не отразиться на качестве занятий; он часто пропускал собственные уроки, так что иногда к концу года ученики успевали пройти лишь треть программы. К тому же далеко не все священнослужители обладали педагогическим талантом, нередко они ограничивались сухим пересказом Священного Писания, формальным спрашиванием «от сих до сих», и в результате возбуждали в детях не любовь к евангельскому слову, а желание как можно скорее добраться до конца урока. Но причиной скучных уроков было не только отсутствие педагогического умения.
Когда читаешь воспоминания учеников начала XX века, то видишь, как порой уроки Закона Божия с их жесткими требованиями только отвращали детей от церкви. О. Иоанн Кронштадтский предостерегал: «Закон Божий не есть предмет преподавания». К евангельскому слову нельзя подходить с позиции исполнения программы, выставления оценок и ответа на экзамене. «Результаты такой постановки учения, — говорил о. Иоанн, — поистине чудовищные. Есть учебники, в коих по пунктам означено, что требуется для спасения души человека, и экзаменатор сбавляет цифру балла тому, кто не может припомнить всех этих пунктов... Где, наконец, и прежде всего — вера, о коей мы лицемерно заботимся?»{189}.
Религия, как известно, не ограничивается знанием, в ней присутствует и живое чувство. Холодное и формальное преподавание вряд ли способно зародить веру в чьей-то душе. Трудно представить себе врача, который приходил бы к больному, не имея цели его вылечить, и если даже такой врач существует, то очереди к нему явно не будет. Учительская профессия, как известно, искусительна — есть соблазн впасть во всезнайство, лицемерие и ложный пафос, а про многословие и говорить нечего. Серафим Саровский как-то сказал: «Учить других так же легко, как с нашего собора бросать на землю камешки, а проходить делом то, чему учишь, все равно, как бы самому носить камешки наверх собора».
Немало нареканий не только учеников, но и учителей вызывали учебники по Закону Божию. Обязательными пособиями в конце XIX — начале XX века были «Начальное наставление в православной христианской вере» протоиерея Д. Соколова и «Начатки христианского православного учения» св. митрополита Филарета. Оба сочинения адресованы прежде всего взрослым читателям; сочинение св. митрополита Филарета в виде вопросов и ответов было очень читаемо и популярно среди воцерковляющихся людей, но, написанное языком начала XIX века, оно казалось детям непонятным. Как верно заметил один из законоучителей, в этих книгах «для детской души совершенно нет пищи». Хорошо, если учитель объяснит предварительно текст учебника, если нет — ребенок вынужден заучивать наизусть без понимания. Все преподавание велось в основном по этим пособиям, сама Библия на уроках не открывалась — «слово Божие лежит под спудом»{190}, — с горечью отметил тот же учитель.
При этом всячески поощрялась зубрежка. Самое большое неудовольствие учеников вызывало требование заучивать наизусть молитвы. Вот как описывает свой экзамен по окончании приходской школы мемуарист: «Я, благодаря своей хорошей памяти и участию в певческих хорах, отвечал бойко и без ошибок, и когда мне предложили прочитать наизусть псалом царя Давида «Помилуй мя, Боже», я прочел его, не споткнувшись нигде. Учительницы сияли, а ректор высказал по моему адресу похвалу и сказал присутствующим на экзамене ребятам, чтобы брали пример с меня»{191}.
Министерство просвещения также вносило свою толику в холодное, формальное преподавание Закона Божия. Утвержденный министерством в 1875 году «Каталог книг для употребления в сельских школах» запрещал использование в школе любой книги, не включенной в каталог. В это трудно поверить, но ни Часослова, ни столь любимой в народе Псалтыри, ни Ветхого Завета в каталоге не значилось, а Новый Завет был чиновниками лишь «одобрен», а не «рекомендован»!{192}
Впрочем, можно найти и положительные примеры. Известно, с какой любовью и теплотой отзывались об уроках св. Иоанна Кронштадского его повзрослевшие ученики, они не замечали, как проходило занятие, не подготовивших домашнее задание в классе не было, зато желающих отвечать всегда находилось в избытке: нетерпеливые руки и умоляющие возгласы были обычной картиной на уроках. Оценок у батюшки было всего три — «пять с плюсом», «пять» и «пять с минусом», последняя ставилась крайне редко, вызывала неподдельное горе ученика и желание исправить оценку на следующем уроке.
Немалое значение для авторитета приходских школ имело их нищенское — даже по сравнению с остальными начальными школами — положение. Государству они обходились дешево — ведь причту, который в основном работал в этих школах, платить было не нужно. Пригласить в школу опытных педагогов, имеющих педагогическое образование, представлялось затруднительным — оплата учителей в приходских школах была ничтожной, 10 рублей в месяц, и мало кого могла привлечь. «Труд учителя между тем несут каторжный, — писал корреспондент журнала «Народный учитель». — Заниматься приходится с тремя отделениями, в какой-нибудь «курной избушке», даже совестно назвать ее школьным помещением. В такой «школе» вечная нужда в письменных и учебных пособиях. Заведующие и священники совершенно равнодушны, что в школе недостает одного, недостает другого»{193}.
Одновременное занятие с тремя отделениями, о которых пишет автор, — это характерная черта всех начальных сельских школ, не только приходских. На одноклассную школу полагался один преподаватель Закона Божия и один учитель, так что уроки приходилось вести одновременно в трех, как мы сказали бы сегодня, классах: один ряд учеников — первый класс (или первое отделение), соответственно второй и третий ряды — следующие классы. Учитель объясняет и дает задание первому классу, а пока он выполняет работу, — второму и третьему. Так училось в сельских школах не одно поколение детей и в XIX, и в XX веке; конечно, учителю приходилось нелегко, но, случалось, детям такое невольное объединение шло на пользу — некоторые успешно осваивали программу не только своего, но и следующего класса.
Что же касается здания приходской школы, то сегодня у нас есть возможность увидеть, как она выглядела, — не так давно в селе Львовка Нижегородской губернии, в родовом имении Пушкиных, восстановили здание приходской школы, построенной в 1903 году. Это крепкий, бревенчатый дом с двумя комнатами, разделенными сенями: в одной комнате располагался класс для занятий, в другой — просторная и светлая комната учителя, где имелась изразцовая печь с лежанкой. Глядя на комнату учителя в Львовке, я, признаться, совсем не ужасалась, как, наверное, ожидал бы корреспондент «Народного учителя», а, наоборот, завидовала: мне уже который год приходилось тратить на дорогу от дома до школы и обратно по три часа в день, и не припомню, чтобы кто-нибудь в наши дни поднимал вопрос о снижении транспортных расходов для учителей. И еще вспомнилось о том, что в обязанности сельского общества входило привозить учителю дрова, обрабатывать огород, если при школе имелся земельный участок, и даже снабжать его молоком, хлебом, яйцами, чтобы учитель, как и земский врач, и священник, «грязной» работой не занимался — ему это по статусу не полагалось.
Кстати, традиция поддерживать сельского учителя общими усилиями сохранялась и в советское время. Одна из выпускниц московского педагогического института, уехавшая в не слишком сытые 50-е годы работать по распределению в далекое удмуртское село, вспоминала, как нередко по утрам она обнаруживала на подоконнике или у входной двери своего дома продукты — сметану, яйца, творог, яблоки. Выяснить, кто приносил эти дары и таким образом «подкармливал» молоденькую городскую учительницу — ученики или их родители, ей, правда, ни разу не удалось{194}.
Несмотря на свои недостатки, приходские школы были необходимы: для многодетных крестьянских и мещанских семей, где каждый ребенок уже с четырех лет — работник, позволить ему учиться пять-шесть лет в начальном училище было непозволительной роскошью. Поэтому приходские школы или школы грамоты с двухлетним обучением оставались для этих детей единственной возможностью получить образование.
В 1884 году по инициативе К. П. Победоносцева была предпринята попытка реформирования приходских школ. Для руководства школами в епархиях учредили постоянные училищные советы, а для подготовки учителей приходских школ начали создавать церковно-учительские и второклассные учительские школы. Принимали в эти школы юношей и девушек от 13 до 17 лет после экзамена в объеме знаний приходской школы. Будущих педагогов обучали катехизису и Священной истории, учению о богослужении, краткой истории Церкви Вселенской, русской истории, географии, грамматике славянской, арифметике, церковному пению, черчению, рисованию, в женских школах — рукоделию. Окончившие второклассные школы могли преподавать в школах грамоты или поступать для продолжения обучения в церковно-учительские школы, где учили русской словесности и истории литературы, русской и всеобщей истории, геометрии, а также педагогике, дидактике, правилам школьной гигиены.
Уровень подготовки учителей после реформы заметно повысился. Например, в Спас-Клепиковской второклассной учительской школе, которую в 1912 году окончил Сергей Есенин, будущие учителя писали стихи и обсуждали их с преподавателями на уроках.
К сожалению, далеко не все выпускники церковно-учительских школ и второклассных становились преподавателями — так, в 1908 году из трехсот выпускников в Московской епархии только сто десять человек заняли учительские места; остальные до своих школ не доехали — в большинстве случаев причиной было ожидавшее их мизерное жалованье. Казна отпускала приходским школам весьма скромные суммы: в 1884 году, к примеру, было выделено на все школы всего 55000 рублей. Для сравнения: Синод на развитие школ только одной Московской епархии направил в том же году 100000 рублей. Недостаток средств отчасти восполняли пожертвования — почетная гражданка А. К. Колесова пожертвовала на школу в селе Глинки Богородского уезда в Московской епархии 9500 рублей, братья Ильины — на Сергиево-Рогожскую школу в Москве выделили 10000 рублей, А. К. Медведникова завещала в пользу школ Московской епархии 100000 рублей{195}... Денег тем не менее все равно не хватало.