Однако активистов-шестидесятников в их стремлении нести просвещение в народ не могли остановить ни правительственная политика, ни мнение самих крестьян. Если нельзя расширить рамки действующей школьной системы, рассуждали они, можно разнообразить формы деятельности самой школы, вдохнуть в нее свежие идеи и создать новые методики. Не случайно в XIX веке именно земские школы стали полигоном для испытания модных — в том числе западноевропейских и американских — педагогических идей и теорий. Так, из Скандинавии пришла в Россию практика так называемых подвижных школ, когда три-четыре месяца опытный учитель работает в деревне или селе, где земство не имеет средств на открытие постоянной школы, а затем переезжает в другое место. Как правило, в таких школах обучались лишь первоначальной грамотности, но для отдаленных деревень и сел и это было важно, к тому же после отъезда учителя обучением неграмотных могли заниматься его ученики.
Особенно активно земцы пропагандировали воскресные и вечерние занятия для подростков, которые в свое время не могли учиться в школе, повторительные курсы для выпускников земских школ, одногодичные передвижные школы для детей, чьи родители не могли платить за съемную квартиру в городе. Для таких школ писали специальные программы, а земства ассигновали дополнительные средства. Кроме того, земства вносили деньги на организацию читален, народных театров и народных домов, которые пользовались популярностью у молодежи{180}.
Передвижные и воскресные школы, развернувшие свою деятельность особенно активно в начале XX века, обратили на себя внимание не только Министерства народного просвещения, но и другого министерства — внутренних дел. Как выяснилось, далеко не все учителя распространяли в школах грамотность — члены народнических организаций и подпольных политических партий использовали школы как прикрытие для революционной пропаганды, так что основание для пристального внимания к таким школам у полиции было.
Воскресными школами живо интересовалась передовая интеллигенция и молодые люди нового поколения. В Петербурге, например, особенно популярна была в начале 60-х годов школа на Шлиссельбургской дороге, в которой работало безвозмездно до 70 преподавателей и обучалось почти 800 учеников, занимавшихся в две смены. Поскольку приходили учиться в воскресную школу и грамотные, и неграмотные, и те, кто уже окончил начальную школу, но не имел возможности продолжать учение, то занятия носили, как сказали бы сегодня, индивидуальный характер. Учителя разбирали учеников — по одному или по два, садились на скамейку и занимались с ними. Самым известным учителем этой школы был входивший в моду молодой писатель Н. Г. Помяловский. Натерпевшись в свое время в семинарии от унылой «долбни», которую он подробно описал в «Очерках бурсы», в собственной педагогической деятельности Помяловский придерживался иных методов преподавания.
«В то время как Помяловский перелистывал книгу, чтобы выбрать что-нибудь для чтения своего ученика, тот спросил его:
— Скажите, дяденька, как это пророк Илья так гулко громыхает по небу? Ведь на нем нет ни каменной мостовой, ни мостов...
Помяловский громко расхохотался, ему вторил и его ученик; затем он так просто начал рассказывать о небе и тучах, о громе и молнии, что под конец мальчик воскликнул:
— Значит, про пророка Илью только сказки сказывают?
Во время этого объяснения к Помяловскому подходили и другие ученики, без церемонии оставляя своих учителей, и наконец около него образовалась целая группа, из которой то один, то другой спрашивал его что-нибудь. Помяловский встал со своего места и с неподражаемой простотою, то добродушно посмеиваясь, то сопровождая свои объяснения русскими поговорками и пословицами, разъяснял недоумения детей. Скоро все присутствовавшие в школе — ученики и учителя обратились в одну аудиторию и внимательно слушали в высшей степени занимательные объяснения Помяловского»{181}.
По мысли земцев роль учителя не могла ограничиваться лишь проведением уроков, он должен был выступать еще организатором внешкольной деятельности. По примеру популярных на Западе материнских школ земства стали организовывать детские сады и ясли, летом — подготовительные классы-лагеря. Некоторые земства вкладывали в эти начинания немалые деньги: так, Воронежское губернское земство организовало в 1913 году 200 летних лагерей по всей губернии{182}. Однако вся эта активная внеурочная деятельность, по мнению здравомыслящих педагогов, отвлекала учителя от его главного дела — преподавания. Поэтому совершенно справедливо считалось, что уровень знаний в земских школах ниже, чем в министерских школах.
Пытались земства организовать и обучение детей основам сельского хозяйства и ремесел — эта идея, кстати, приветствовалась самим государем императором, однако, несмотря на такую мощную поддержку, начинание не принесло видимых плодов. Во-первых, сами энтузиасты-педагоги ремеслами, за редким исключением, не владели и еще меньше понимали в сельском хозяйстве — вряд ли горожанин мог обучить деревенского ребенка огородничеству, садоводству или пчеловодству.
К тому же для занятий ремеслами и сельским хозяйством требовались специальные помещения, инвентарь и земельные участки, которых у земских школ не было; по статистике лишь каждая пятая земская школа имела собственное здание, остальные занимали наемные помещения.
Земские учителя мало чем отличались по своему материальному положению от остальных учителей начальной школы, но все же земства старались поддержать учительство: увеличивали жалованье и вводили надбавки за стаж — по 20 рублей за каждые три года. В среднем учитель земской школы получал на 100 рублей больше своих коллег из министерских школ. Привлекала учителей в земских школах также возможность пользоваться библиотеками — их становилось все больше — и ученических, и учительских; к тому же библиотеки постоянно обновляли свои фонды: земства принимали от учителей заявки на пособия не один раз в год, как в других школах, а два раза.
И все-таки земскому учителю, несмотря на все предпринимаемые земствами усилия, ни в конце XIX века, ни в начале XX века материальное благополучие не грозило, речь шла скорее о выживании, чем процветании. Земские деятели заметили, что успешнее выживают и в городе, и на селе незамужние женщины, которые умеют до минимума сократить расходы на собственное содержание: они сами шьют, вяжут, готовят, могут обходиться без домашней прислуги. Можно было даже сэкономить на жилье для учительниц, если речь шла о дочерях священников — выпускницах епархиальных училищ, которые, как правило, жили в домах своих родителей{183}. Так что лицо земского учителя в конце XIX — начале XX века чаще было женским.
Шли годы, стремление народников просветить крестьян и подготовить к революции даже против их воли испарялось, как исчезали, прожив пять-шесть лет в деревне, и сами учителя-энтузиасты; лишь немногие продолжали учительствовать до конца своей жизни. Со второй половины 70-х годов интерес передовой интеллигенции к земской школе стал заметно падать, а к началу 80-х наступило окончательное охлаждение. В воспитании и образовании необходимы в первую очередь положительные примеры, утверждающие нравственные основы, на одной лишь критике существующих порядков воспитать невозможно. А кредо шестидесятников состояло как раз в отрицательных идеях и разрушительных политических учениях: «раскрывать мрачные стороны нашей прошлой жизни», «обнажать язвы общества», «указывать на произвол властей» и ни в коем случае «не выказывать преклонение перед внешним могуществом России». Как признавались они сами, тот, кто попытался отступить от намеченной линии, неизбежно подвергал себя «насмешкам и презрению»{184}.
Учительский труд требует терпения, выдержки, можно сказать, ежедневного преодоления, а люди нового поколения торопили приближение светлого будущего, и потому либо теряли интерес к учительству и просвещению народа вообще, либо переходили к более действенным, на их взгляд, средствам. Кто спорит, метать бомбы в чиновников, конечно, более эффектно, чем изо дня в день, ни свет ни заря тащиться по деревенской грязи или сугробам в школу, чтобы в душной избе учить сопливых ребятишек.
В конце XIX века земская школа претерпела серьезные изменения, прежде всего связанные с активным вмешательством в ее деятельность Министерства народного просвещения. В 1897 году министерство создало примерную программу для земских школ, выполнение которой вскоре стало обязательным. За основу взяли программу обычной начальной школы, но вскоре выяснилось, что ее выполнение вызывает у детей из земских школ большие затруднения{185}.
Ситуацию усугубило введение обязательного экзамена по окончании земской школы. Министерство, вводя экзамен, призывало учителей видеть в нем не цель, а средство повышения качества своей работы. Однако на деле все вышло как раз наоборот: министерские работники начали проявлять повышенный интерес к результатам экзаменов, делать из них далеко идущие — о качестве работы учителей и земской школы в целом — выводы.
И вскоре экзамен из средства действительно превратился в цель — учителя начали «натаскивать» учеников перед экзаменами и, случалось, прибегали к дополнительным занятиям. Обязательный экзамен и дополнительные занятия вызывали в крестьянских семьях непонимание и раздражение — ведь ученикам приходилось отрываться от полевых работ в самый ответственный — весенне-летний — период. Поэтому неудивительно, что крестьяне не только отказывались от экзамена, ибо не видели в нем смысла, но нередко требовали от учителя (!) платы за дополнительные занятия{186}.
Именно о такой — формальной школе, идущей вразрез с народными представлениями о ней, говорил в своих работах известный правовед и публицист К. П. Победоносцев, занимавший с 1880 по 1905 год должность обер-прокурора Святейшего Синода. Он выступал за действительно народное — а не насильственное — просвещение: «Мы забыли или не хотели сознать, что масса детей, которых мы просвещаем, должна жить насущным хлебом, для приобретения коего требуется не сумма голых знаний, коими программы наши напичканы, а умение делать известное дело, и что от этого умения мы можем отбить их искусственно... Таковы и бывают последствия школы, мудрено устроенной, и вот причина, почему народ не любит такой школы, не видя в ней толку»{187}.
К. П. Победоносцев очень критично оценивал успехи западноевропейской начальной школы, особенно французской, которая стирала национальные особенности воспитания и предлагала взамен некое унифицированное всеобщее образование. В России для многих такое образование становилось фетишем. При этом пожелания самого народа, который следовало просвещать, в расчет не принимались.
К. П. Победоносцев предлагал исходить не из отвлеченных, абстрактных теорий и идей, а из самой жизни и крестьянам дать ту школу, которую они ждут. «По народному понятию, школа учит читать, писать и считать, но, в нераздельной связи с этим, учит знать Бога и любить Его и бояться, любить Отечество, почитать родителей. Вот сумма знаний, умений и ощущений, которые в совокупности своей образуют в человеке совесть и дают ему нравственную силу, необходимую для того, чтобы сохранить равновесие в жизни и выдерживать борьбу с дурными побуждениями природы, с дурными внушениями и соблазнами мысли... А мы все препираемся о курсе для народной школы, о курсе обязательном, с коим будто бы соединяется полное развитие. Иной хочет вместить в него энциклопедию знаний под диким названием Родиноведения; иной настаивает на необходимости поселянину знать физику, химию, сельское хозяйство, медицину; иной требует энциклопедию политических наук и правоведение...»{188}.