Впервой половине XIX века стало модно отдавать детей в пансионы. Почему именно в пансионы, а не в гимназии, где обучение стоило намного дешевле? Гимназии в те годы не пользовались хорошей репутацией, порядки там были очень строгие, и за каждую провинность следовало суровое наказание. К тому же женских гимназий в первой половине XIX века еще не открыли, поэтому пансионы для девочек были единственной возможностью получить образование.
Владельцами пансионов в XIX веке оставались по большей части иностранцы — немцы и французы. Так, в 1822 году в Петербурге насчитывалось 40 пансионов: 17 мужских и 23 женских, и только восемь из них содержали русские, остальные принадлежали иностранцам{117}. По этому поводу министр народного просвещения граф А. К. Разумовский выражал обеспокоенность. «Все почти пансионы в империи содержатся иностранцами, — докладывал он императору Александру I, — которые весьма редко бывают с качествами, для знания сего потребными. Не зная нашего языка и гнушаясь оным, не имея привязанности к стране для них чуждой, они юным россиянам внушают презрение к языку нашему, и охлаждают сердца их ко всему домашнему, и в недрах России из россиянина образуют иностранца»{118}.
Министр предложил вести преподавание в пансионах только на русском языке, требовать от содержателей пансиона и учителей знания языка и предоставления бумаг, подтверждающих их профессиональные и моральные качества. Император начертал на докладной записке «Быть по сему» — однако спустя полтора столетия все оставалось по-прежнему. В конце 30-х годов XIX века в столице было уже 80 пансионов, и только 25 из них содержались русскими преподавателями.
Пансионы делились на три разряда: первый, высший, соответствовал по своему уровню казенной гимназии, второй — уездному трехгодичному училищу, третий — приходскому училищу. Пансионы первого разряда были очень дорогими, в них воспитывались исключительно дети дворян из богатых семей, вторые — подешевле и попроще, там учились дети из состоятельных купеческих семей и дворянских семей попроще. В третий отдавали своих детей небогатые чиновники, купцы, мещане и даже зажиточные крестьяне.
Министерство народного просвещения было обязано контролировать обучение в пансионах, но контроль был формальным, и каждый владелец пансиона устанавливал порядки на свой вкус. Л. Н. Энгельгардт вспоминал, как владелец пансиона в Смоленске, куда он был отдан, «содержал пансион в порядке, на совершенно в военной дисциплине, бил без всякой пощады за малейшие вины ферулами (розгами. — Н. П.) из подошвенной кожи и деревянными лопатками по рукам, секал розгами и плетью, ставил на колени на три и четыре часа, словом, совершенно был тиран... Много учеников от такого славного воспитания были изуродованы, однако ж пансион был всегда полон». Привозили в тот знаменитый пансион обучать танцам и девочек, которых ожидали в случае неудачи те же наказания, что и мальчиков: «...была девица Лебедева, очень непонятная, один раз он обил ей руки о спинку стула при многолюдном собрании»{119}.
Самым известным пансионом для девочек в Москве была школа при лютеранской церкви Петра и Павла, что в Старосадском переулке. Пансион был старейшим в Москве, пользовался заслуженной славой, в него, например, отдали сестру Федора Михайловича Достоевского Варю.
Сам Федор и его братья Михаил и Андрей были отданы в известный частный пансион Л. И. Чермака. Располагался он на Новой Басманной, в доме княгини Касаткиной, где исправно обучали детей почти 25 лет. Этот пансион считали образцовым, потому что его владелец Леонтий Иванович сумел подобрать хороших преподавателей, следил за дисциплиной и одновременно старался создать атмосферу, приближенную к домашней. Преподавали в пансионе только учителя, которых рекомендовали казенные инспекторы, в старших классах — профессора Московского университета: Д. М. Перевощиков вел математику, И. И. Давыдов русскую словесность. Сам директор ничего не преподавал, но имел привычку каждое утро обходить перед первым уроком все классы, приветствовать учеников и заодно смотреть — все ли преподаватели на месте. При таком контроле преподаватели пансиона не опаздывали.
«Пища в пансионе была приличная, — вспоминал Андрей Достоевский. — Сам Леонтий Иванович и его семейство постоянно имели стол общий с учениками. По праздникам же, вследствие небольшого количества оставшихся пансионеров, и весь женский персонал его семейства обедал за общим пансионерским столом».
Не только сам директор пансиона, но и его супруга тоже участвовала по мере своих сил в создании теплой семейной обстановки. «Ежели кто в пансионе заболевал, Чермак мгновенно посылал его к своей жене, говоря: «Иди к Августе Францовне...» Но при этом впопыхах так произносил это имя, что выходило к Капусте Францовне, вследствие чего мы, школьники, и называли старушку Капустой Францовной, но все любили и уважали ее. Она сейчас уложит заболевшего и примет первые домашние меры, а затем пошлет за годовым доктором...»{120}. Но самое главное, как вспоминали пансионеры, их директор был человеком с душою. Он интересовался подробностями жизни своих учеников, особенно тех, кого не забирали домой на выходные. Отличников частенько зазывал в свой кабинет и угощал конфеткой, даже когда они уже учились в старших классах — и никто не смеялся над этим добрым человеком.
В пансионах обучали иностранным языкам, арифметике, словесности, латинскому и греческому языкам, Закону Божию, истории и географии. Девочки учились в основном языкам, манерам, танцам, рисованию и пению. Учить дочь в пансионе, особенно иностранном, было в то время престижно и льстило самолюбию родителей. Во французских пансионах обращали больше внимания на язык и манеры, в немецких — на арифметику и умение вести хозяйство. Вот образчик «учебного» занятия в провинциальном пансионе начала XIX века:
«Начальница встречала их в большом рекреационном зале и заставляла проделывать различные приемы из светской жизни.
— Ну, милая, — говорила начальница, обращаясь к воспитаннице, — в вашем доме сидит гость — молодой человек. Вы должны выйти к нему, чтобы провести с ним время. Как вы должны это сделать?»{121}.
Выпускницей пансиона была Наталья Павловна — героиня поэмы А. С. Пушкина «Граф Нулин», которая не умела заниматься хозяйством потому,
Что не в отеческом законе
Она воспитана была,
А в благородном пансионе
У эмигрантки Фальбала.
Принимали в пансионы также детей из семей мещан и купцов. Правда, купцы редко стремились дать своим дочерям образование, рассуждая примерно так: «Папенька по моему настоянию хотел отдать сестру Клавдию в пансион г-жи Цаппетини, что на Адмиралтейской площади, — записал в своем дневнике молодой человек из купеческой семьи, — но раздумал. За девчонку платить 150 рублей ассигнациями в год не приходится, пусть к дьячихе побегает, и того с нее достаточно»{122}.
Впрочем, не только отцы в купеческих семьях, но и многие дворяне в XVIII — начале XIX века, особенно провинциальные, были противниками образования дочерей.
«Прадед не допускал мысли о воспитании детей, — писала мемуаристка, — в те времена чада должны были удерживаться в черном теле в доме родителей, и он за порок считал, чтоб русские дворянки, его дочери, учились иностранным языкам.
— Мои дочери не пойдут в гувернантки, — говорил Алексей Ионович. — Они не бесприданницы; придет время, повезу их в Москву, людей посмотреть и себя показать»{123}.
Было это во времена Павла I, на исходе века XVIII, когда представления о том, как должны быть воспитаны и образованы дочери дворян, уже серьезно изменились. Так что прадед мемуаристки через три дня после приезда в Москву был вынужден ее покинуть, чтобы искать для дочерей женихов в деревне.
Но одно оставалось неизменным и в XVIII, и в XIX, и в начале XX столетия: идти в учительницы или гувернантки считалось для девушек-дворянок неприличным, лишь жестокая материальная необходимость могла вынудить их самостоятельно зарабатывать на хлеб. А вот образованные девушки из мещанских семей нередко работали домашними учительницами.
Купеческий сын С. В. Дмитриев так описывает свое обучение у домашней учительницы в Ярославле: «В 1833 г. отец отдал меня учиться к домашней учительнице Елизавете Васильевне. Я до сих пор ее отлично помню: симпатичная женщина с косыми глазами. Жила она на Никитской улице, в подвале дома Ханыкова, с дочерью и зятем, служившими на Ярославской почте. Обучалось нас, ребят, у нее человек 8–10, точно не помню. Платил отец ей в месяц 8 рублей. Занимались ежедневно, кроме праздников, по два часа.
Здесь я раньше многих старших учеников узнал, что такое глобус. В комнате, где мы учились, стоял шкаф, на нем стоял на полке глобус вроде арбуза. Всех нас, ребят, интересовало: что это за штука? Наконец было решено, что я, как самый храбрый и сильный, должен был во время перемены залезть на шкаф и тщательно осмотреть «сию штуку», а если удастся, то и спустить ребятам поглядеть и пощупать. Роста я был небольшого, подставил стул — не хватает, на него поставили другой стул, и вот я на шкафе. Загадочная «штука» у меня в руках, но... отворяется дверь и появляется Елизавета Васильевна. Ссадила она меня со шкафа, дернула за ухо и спросила, зачем я залез туда... Я ответил учительнице, что нас всех интересует «вот этот арбуз». Учительница очень смеялась на слово «арбуз» и, сняв со шкафа глобус, объяснила нам, что это за «штука» и что «впоследствии мы будем по нему учиться географии»{124}.
В 1834 году «Высочайше утвержденным постановлением» было утверждено особое звание «домашних учителей или учительниц»; тот, кто его получал, числился служащим в Министерстве народного просвещения. Плату домашние учителя назначали сами, но по сравнению с обучением в пансионах она была гораздо умереннее: в пансионах родители за уроки платили от 150 до 500 рублей в год, с проживанием — от 500 до 2000 рублей. Выбор пансиона и учителей зависел, как правило, от материального положения семьи и наклонностей родителей, но общую направленность воспитания девочки, конечно же, целиком определяла мать.