Обучение детей из состоятельных семей и в XVIII веке, и в первой половине XIX века, как правило, начиналось дома. И если для мальчиков существовали и другие возможности получить начальное образование, то для девочек домашнее обучение долгое время оставалось единственным способом освоить начала наук. Впрочем, обучать дочерей наукам-то как раз и не стремились, женщине для жизни в обществе были необходимы манеры, иностранный язык и умение играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. «Французский язык, необходимый для счастия семейной жизни, фортепьяно, для доставления приятных минут супругу, и, наконец, собственно хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов» — так с иронией отзывался о женском образовании в «Мертвых душах» Н. В. Гоголь, коротко изложив его программу в нескольких словах.
Чтобы дочери могли успешно освоить эту программу, родители нанимали гувернантку — француженку или англичанку. Классический образ гувернантки-англичанки — любительницы сентиментальных романов, описан А. С. Пушкиным в «Дубровском»: «...мисс Жаксон, сорокалетняя чопорная девица, которая белилась и сурьмила себе брови, два раза в год перечитывала «Памелу», получала за то две тысячи рублей и умирала со скуки в этой варварской России».
Таких — или похожих на мисс Жаксон — иностранных особ можно было найти в любом захолустном городке России. Роднило их всех то, что они почти не говорили по-русски, впрочем, в глазах тщеславных родителей этот недостаток выглядел как раз преимуществом — в общении с гувернанткой, не владеющей русским языком, ребенок, конечно, быстрее осваивал иностранный.
Впрочем, воспитательницы, случалось, сами подвергались насмешкам и презрению «в этой варварской России»: «Живет дурища в России десять лет, — объясняет свое пренебрежительное отношение к гувернантке помещик Грябов из рассказа А. П. Чехова «Дочь Альбиона», — и хоть бы одно слово по-русски!.. Наш какой-нибудь аристократишка поедет к ним и живо по-ихнему брехать научится, а они... черт их знает!»
Конечно, уровень педагогического мастерства наставницы зависел вовсе не от происхождения — иностранного или отечественного, — а от уровня ее собственного воспитания, образования и отношения к своим обязанностям. Нередко в воспоминаниях можно прочитать искренние слова благодарности повзрослевших детей к своим первым воспитательницам, которые прививали им полезную привычку обходиться без слуг и горничных, заботились об их закаливании, совершали с ними продолжительные прогулки в лесу и в поле. И самое, пожалуй, главное — запоминались детям как люди строгих нравственных принципов: «Еще одна черта в характере m-me Stadler была мне всегда сочувственна — это ее прямота и правдивость. Она была тверда в своих убеждениях, никогда никому не льстила и к себе тоже была строга»{108}, — вспоминает одна из мемуаристок.
Справедливости ради заметим, что не все родители слепо следовали моде и старались найти для своих детей непременно иностранных воспитателей. Разумная мать внимательно подходила к выбору воспитателей и учителей, при необходимости она и сама могла стать для них учительницей — и не только из экономии средств. О такой женщине можно прочитать в одной семейной хронике:
«Как свободна была тетушка Марья Петровна от увлечений французскими и чужеземными вообще гувернерами и гувернантками для своих детей! Как осторожно выбирала она воспитателей!.. Владея тремя иностранными языками, она часто сама занималась уроками со своими детьми. Я знаю, что одна гувернантка, жившая в их доме, говорила, что у них она отвыкла справляться со словарями, потому что хозяйка дома была сама живой лексикон.
И как мало были сходны понятия Леонтьевых о воспитании детей с понятиями, преобладавшими тогда в дворянских семьях. Двадцатые годы ознаменовались у нас поездками наших дворян за границу, увлечением французскими модами и гувернерским воспитанием, которое наделало столько вреда. Мало было тогда удивляться слепоте родителей, должно было негодовать за это гнусное направление. Кому только не доверяли тогда русских детей, лишь бы нашелся иностранец!
Ничего подобного такому направлению у Леонтьевых не было, да и быть не могло. Марья Петровна, отлично знакомая с иностранной литературой, не искала там, однако, авторитет, читала также творения наших отцов церкви и умела извлекать из них более для себя света и пользы. И она воспитала детей своих в духе нашей православной церкви: без педантства и ханжества, но с теплым упованием на милосердие Божие. Несмотря на свою ученость, она была проста, смиренна, исполнена какого-то особенного благодушия»{109}.
Наверное, не каждая дворянка могла похвастаться уровнем знания иностранных языков, при котором отпадала необходимость пользоваться словарями, и далеко не каждая мать обладала мудростью Марьи Петровны Леонтьевой, сумевшей сочетать образованность с верностью основам христианского воспитания.
Когда дети подрастали («приходили в возраст и разумом кудрявились», как говорили наши предки), к ним приглашали учителей словесности, математики, истории, географии; для девочек — еще пения и рисования, для мальчиков — латыни. Для многих отроков первыми учителями становились их родители. Так, в семье Достоевских и сыновей, и дочерей обучала грамоте их мать, о чем они, став взрослыми, вспоминали с неизменной нежностью. «Азбуку учили не по-нынешнему, — пишет Андрей Михайлович Достоевский, — то есть а, б, г и т. д., а выговаривали по-старинному, т. е. аз, буки, веди, глаголь и т. д. и, дойдя до ижицы, всегда приговаривалась известная присказка... Первою книгою для чтения была у всех нас одна. Это Священная история Ветхого и Нового Завета на русском языке (кажется, переведенная с немецкого сочинения Гибнера). Она называлась собственно: «Сто четыре священных истории Ветхого и Нового Завета». При ней было несколько довольно плохих литографий: Сотворение мира, Пребывание Адама и Евы в раю, Потопа... Помню, как в недавнее уже время, а именно в 70-х годах, я, разговаривая с братом Федором Михайловичем про наше детство, упомянул об этой книге; и с каким он восторгом объявил мне, что ему удалось разыскать этот же самый экземпляр книги (т. е. наш детский) и что он бережет его как святыню»{110}.
Впрочем, редко какой родитель, который брался учить собственных детей, обладал необходимыми в этом кропотливом деле терпением и выносливостью. Е. Н. Водовозова, оставившая воспоминания о своей жизни в Смольном институте, рассказывала, как занималась с ней дома, до ее поступления в институт, мать.
Это была женщина строгая, требовательная, чрезвычайно целеустремленная и трудолюбивая. Оставшись после смерти мужа одна с пятью детьми, огромными долгами и небольшим имением, она трудилась с утра до вечера, превратила свое маленькое хозяйство в доходное и смогла дать образование всем детям. С младшей дочерью — автором мемуаров — она занималась французским языком ранним утром, до того, как уезжала наблюдать за работами в поле. Для этого девочку будили еще до света, обливали холодной водой и усаживали за учебник. Непроснувшийся ребенок с трудом понимал науку, часто ошибался, и за малейшую ошибку в произношении или неверно сказанное слово следовал грозный окрик матери и подзатыльник. Спасло маленькую Лизу от такого сурового метода изучения французского языка только то, что соседи пригласили ее погостить в имение, где с детьми занимались приглашенные учителя.
Примерно по такому же сценарию проходили занятия латынью братьев Достоевских со своим отцом. «Братья очень боялись этих уроков, происходивших всегда по вечерам. Отец, при всей своей доброте, был чрезвычайно взыскателен и нетерпелив, а главное, очень вспыльчив. Бывало, чуть какой- либо со стороны братьев промах, так сейчас разразится крик... отец всегда рассердится, вспылит, обзовет их лентяями, тупицами; в крайних же, более редких случаях, даже бросит занятия, не докончив урока, что считалось хуже всякого наказания»{111}.
Родители, которые не обладали железной выдержкой и педагогическим умением, но располагали необходимыми средствами, предпочитали приглашать учителей на дом.
Домашние учителя — это особый вид учителей. Если их отношения с учеником налаживались, то домашние учителя, бывало, жили в доме годами и становились практически членами семьи. Домашний учитель был в курсе всех семейных событий, если случались неурядицы — мирился с задержкой выплаты жалованья и был для ребенка более воспитателем и наставником, нежели преподавателем или репетитором. Возьмем, к примеру, взаимоотношения домашнего учителя Аркадия Ивановича и Никиты из «Детства Никиты» Алексея Толстого.
«В большой, пустой и белой комнате, где на стене висела карта двух полушарий, Никита сел за стол, весь в чернильных пятнах и нарисованных рожицах. Аркадий Иванович раскрыл задачник.
— Ну-с, — сказал он бодро, — на чем мы остановились? — И отточенным карандашиком подчеркнул номер задачи.
«Купец продал несколько аршин синего сукна по 3 рубля 64 копейки за аршин. И черного сукна...» — прочел Никита. И сейчас же, как и всегда, представился ему этот купец из задачников. Он был в длинном пыльном сюртуке, с желтым унылым лицом, весь скучный и плоский, точно высохшая моль. Лавочка была темная, как щель; на пыльной, плоской полке лежали два куска сукна; купец протягивал к ним тощие руки, снимал куски с полки и глядел тусклыми, неживыми глазами на Никиту.
— Ну, что же ты думаешь, Никита? — спросил Аркадий Иванович, — всего купец продал восемнадцать аршин. Сколько было продано синего сукна и сколько черного?
Никита сморщился, купец совсем расплющился. Оба куска сукна вошли в стену, завернулись пылью...
Аркадий Иванович сказал: «Аи-аи!» — и начал объяснять, быстро писал карандашом цифры, помножал их и делил, повторяя: «Одна в уме, две в уме». Никите казалось, что во время умножения — «одна в уме» или «две в уме» быстро прыгали с бумаги в голову и там щекотала, чтобы ее не забыли. Это было очень неприятно. А солнце искрилось в двух морозных окошках классной, выманивало: «Пойдем на речку»...
Рассказывая по истории, Аркадий Иванович вставал спиною к печке. На белых изразцах его черный сюртук, рыжая бородка и золотые очки были чудо, как хороши. Рассказывая, как Пипин Короткий в Суассоне разрубил кружку, Аркадий Иванович с размаха резал воздух ладонью.
— Ты должен себе усвоить, — говорил он Никите, — что такие люди, как Пипин Короткий, отличались непоколебимой волей и мужественным характером. Они не отлынивали, как некоторые, от работы, не таращили поминутно глаз на чернильницу, на которой ничего не написано, они даже не знали таких постыдных слов, как «я не могу» или «я устал». Они никогда не крутили себе на лбу вихра, вместо того чтобы усваивать алгебру. Поэтому вот, — он поднимал книгу с засунутым в середину ее пальцем, — до сих пор они служат нам примером...»{112}.
Конечно, приглашать домой учителей для обучения дочерей и сыновей могли позволить себе лишь люди состоятельные. Дочери мещан и разночинцев учились чтению, счету, письму и Закону Божию в приходских одногодичных училищах. В Петербурге существовали также училища для солдатских дочерей лейб-гвардейских полков, в них девочек обучали, кроме грамоты, еще и рукоделиям.
Случалось, в роли учителей в небогатых семьях выступали старшие братья и сестры. Так, с младшим сыном Андреем в семье Достоевских занимались старшие дети. «Предметы были распределены следующим образом: брат Миша взял на себя арифметику и географию, брат Федя — историю и русскую грамматику, а сестра Варя — закон Божий и языки французский и немецкий»{113}. Юные учителя задавали уроки на неделю и уезжали на занятия в пансион, а в субботу ученик отвечал им выученное. В воскресенье следовало объяснение нового материала и задание на следующую неделю. Учеба нисколько не изменила, как признавался Андрей Михайлович, доверительных отношений между братьями, да и учителями молодые люди оказались способными — через год их девятилетний ученик отлично сдал экзамены для поступления в пансион.
Закончив домашнее обучение, мальчики сдавали экзамены в гимназию или пансион, а для большинства девочек обучение на этом заканчивалось. В результате домашних занятий уровень их образования оставался, как правило, невысок, единственное, чем они могли похвастаться, — это умением читать и говорить на бытовые темы на одном, реже — двух языках.
Но для того, чтобы удачно выйти замуж и самим воспитывать детей, подобного образования, вместе с природными данными, было вполне достаточно. О знаменитой красавице Софье Урусовой, по которой «вся Москва с ума сходила от восторга», рассказывали такие истории: «Раз где-то княжна Урусова разговаривала со своим кавалером в кадрили или мазурке, он и спросил ее, что она читает. Она ответила: «Розовенькую книжку, а сестра моя читает голубую». Князь Мещерский был безумно влюблен в княжну Урусову; он считался между интеллигентной молодежью замечательным по уму и образованию. И тоже начал с ней разговор о литературе, о чтении, о поэзии, что ли. Она долго слушала и, наконец, перебила его речь вопросом: «Mon prince, avec quel savon faites-vous votre barbe?»[1]. Это, однако, не помешало успехам княжны в свете. Вся Москва с ума сходила от восторга, когда она появлялась на бале. Впоследствии она сделала блестящую партию и вышла замуж за богача князя Радзивилла»{114}.
Не только в XIX, но и в XVIII веке встречались женщины, которых не устраивал подобный подход к женскому образованию. Например — Е. Р. Дашкову. Вспоминая свое обучение, она рассказывала, что ее дядя, канцлер М. И. Воронцов, «не жалел денег на учителей, и мы — по своему времени — получили превосходное образование: мы говорили на четырех языках... хорошо танцевали, умели рисовать». Но при этом, отмечает президент двух академий, для «ума и сердца» девиц, слывших за воспитанных, не было сделано «ровно ничего»{115}. Недостаток образования жаждущие знаний девицы старались восполнить чтением, но таких, как Дашкова, было немного. Сама она как-то заметила, что знает лишь двух женщин, кто читает серьезные книги: это она — и императрица Екатерина II.
И все же, если девушка была расположена к занятиям, проявляла усидчивость и голова ее была занята чем-то еще, кроме стремления выйти замуж, то и результаты могли быть впечатляющими. Уфимский учитель Г. С. Винский писал о своей пятнадцатилетней ученице: «Скажу, не хвастаясь, что Наталья Сергеевна через два года понимала столько французский язык, что труднейших авторов, каковы: Гельвеций, Мерсье, Руссо, Мабли, переводила без словаря; писала письма со всею исправностью правописания; историю древнюю и новую, географию и мифологию знала также достаточно»{116}.
Домашнее образование детей требовало от родителей не только расходов на учителей и гувернеров, но главным образом внимания, наблюдения за своими отпрысками, вдумчивого отношения к выбору преподавателей. И домашние занятия могли принести хорошие плоды: ребенок долго оставался в теплой, домашней обстановке, занятия разумно сочетались с отдыхом и прогулками, да и сами родители могли наблюдать за учением.