Совершенно иначе смотрели на воспитание детей сторонники создания «новой породы людей», среди которых были императрица Екатерина и реформатор И. Бецкой. Последователь взглядов Дж. Локка и Ж. Руссо, Бецкой считал, что главное место в воспитании должно занять государство, которому следует искусственно изолировать детей от «неправильного» влияния семьи и среды. Так возникла идея создания в России закрытых учебных заведений для «юношества обоего пола» из «хороших» фамилий. Для мальчиков открыли Сухопутный шляхетский корпус, для девочек — Воспитательное общество благородных девиц при Воскресенском монастыре, более известном как Смольный.
Примерно в это время — в конце XVIII — начале XIX века — появляются и другие закрытые воспитательные институты для благородных девиц: Институт ордена св. Екатерины в Петербурге с отделением в Москве, который называли Екатерининским, Патриотический и Павловский институты. Эти институты были попроще, чем Смольный, — в них принимали девиц из небогатых и незнатных семей. В 1836 году в Патриотическом институте учились сестры Н. В. Гоголя, а сам он в это время пробовал себя в качестве преподавателя в Петербургском университете — читал лекции по всеобщей истории.
Существовали также отделения для девиц из мещан, разночинцев, купеческих и мелкочиновных семей: Мещанское училище при Смольном, Мариинский институт, Дом трудолюбия и Сиротский институт. Воспитанницы вспоминали, как они приезжали на выпускные экзамены своих сверстниц в другие институты. В залах выставлялись рисунки, шитье, вышивки, девушки танцевали, пели, играли на музыкальных инструментах. Затем гости и хозяева пили чай, ужинали, беседовали. Живопись и литература донесли до нас яркие, живые образы институток двух столетий, да и сами они описали свою жизнь со множеством подробностей.
В Смольном институте, открывшемся в 1764 году, обучалось 200 воспитанниц, разделенных на четыре возраста, или класса: 6–9 лет, 9–12, 12–15 и 15–18. Чтобы легче было различать воспитанниц, первый класс одели в платья коричневого цвета, их называли «кофейницы», второй — голубого, третий — серого и четвертый — зеленого, а для балов — белого. Первоначально в институте учились двенадцать лет. В программу обучения входили русский и иностранные языки, арифметика, история, география, естественная история, стихосложение, рисование, музыка и танцы. И сама Екатерина II, и учредитель института Бецкой часто наведывались в Смольный, бывали на праздниках и выпускных экзаменах, спектаклях ученического театра. Кстати, пьесы для институтского театра писал А. П. Сумароков, любивший бывать в Смольном.
Супруга Павла 1 императрица Мария Федоровна несколько изменила правила институтской жизни: время обучения сократилось, самыми младшими воспитанницами стали девочки девяти лет — моложе не принимали, вместо четырех создали три класса, для проведения занятий стали приглашать учителей, а классные дамы занимались теперь только воспитанием.
Однако закрытые институты создавались вовсе не для того, чтобы девочки получили разностороннее и глубокое образование. Назначение институтов виделось их создателям в воспитании «новой породы людей», которая должна формироваться абсолютно изолированно от мира и домашней среды, чтобы те не влияли пагубно на ребенка. То есть институты были своеобразной оранжереей, где из российских семян предстояло вырастить по иностранным технологиям доселе не виданные плоды.
Технология выращивания использовалась довольно жесткая, и нарушать ее было запрещено: в течение года смолянки не покидали учебного заведения, свидания с родными могли быть только в стенах института и по специальному разрешению начальства. Одна из смолянок описала историю своего свидания с родным братом, которого чрезвычайно бдительная классная дама приняла за кавалера и поспешила об их встрече донести начальству института. Произошла, как говорили в те времена, история, грозившая смолянке исключением со скандалом. И только заступничество дяди-генерала, приехавшего в институт в лентах и звездах, спасло девушку от позора. Недоразумение разрешилось, но осадок, как говорится, остался, который смолянка чувствовала все годы.
Применялись агрономами-воспитателями и приемы закаливания: девочек поднимали очень рано, они обязательно обливались холодной водой до пояса, весь год носили легкую одежду и даже в мороз спали под тонкими одеялами. Питание было скудное, и многие девочки, особенно в первый год, с трудом привыкали к новому укладу жизни. Кстати, жесткие порядки института роднили его с военными учебными заведениями, кадеты, к примеру, говорили, что смолянки — это те же кадеты, только в юбках.
Создание «новой породы» людей действительно имело успех, хотя бы внешний. Когда открывались двери оранжереи и девочка на каникулы приезжала домой, то родители видели, что их дочь не в меру чувствительна, пуглива, суеверна, беззащитна, совершенно не знает жизни и имеет в голове исключительно возвышенные идеалы.
«Она идет по улице, а с противоположной стороны навстречу ей приближается мастеровой под хмельком, — она с ужасом бросается в сторону; поползет по руке червяк, сядет насекомое — она с визгом несется, куда глаза глядят. Многие из воспитанниц после выпуска были убеждены в том, что если кавалер приглашает во время бала на мазурку, то это означает предварительное сватовство, за которым последует формальное предложение»{125}. Е. Н. Водовозова, автор этих строк, однажды призналась, что даже написать сочинение на тему «Восход солнца» стоило институткам немалого труда, ибо этого восхода «никто из нас, конечно, никогда не видал»{126}.
Когда читаешь это признание, то невольно вспоминается короткое сочинение деревенского мальчика, напечатанное спустя годы его учителем: «Весна. Навоз парит, а сверху кобель лежит, греется...»{127}. Здесь в каждом слове ощущение весны, яркое проявление наблюдательности ребенка — словом, правда жизни. Та, которую так тщательно скрывали от институток.
Впрочем, критические суждения о воспитании институток относились по большей части ко второй половине XIX века, когда в обществе открыто обсуждали недостатки школьного образования. В XVIII, да и в первой половине XIX столетия воспитание смолянок оценивали высоко. Выпускницы закрытых институтов говорили на двух языках, отличались музыкальными, танцевальными и живописными способностями, шили и вышивали, имели представление о кулинарии и вполне могли стать хорошими воспитателями своих детей. «Из них вышли прекрасные супруги», — замечает Е. Н. Водовозова{128}.
И даже изолированность институток от семьи, случалось, имела свои положительные стороны. «Эпоха крепостничества перед освобождением крестьян, — вспоминает Е. Н. Водовозова, — была временем, когда страсти, разнузданные продолжительным произволом, у весьма многих помещиков выражались отчаянным развратом, когда в помещичьих домах содержались целые гаремы крепостных девок, когда пиры сопровождались невообразимым разгулом, пьянством, драками, грубою бранью, когда из конюшен раздавались отчаянные крики засекаемых крестьян. Разлучая дочерей с подобными родителями, институт спасал их от нравственной гибели»{129}.
Сами девушки считали, что нелестные отзывы о закрытых заведениях распространяют «лентяйки и тупицы», «дуры на всех языках» из аристократических семей, зачисленные в институты уже подростками и с трудом окончившие курс. «Сколько лет продолжалась Семилетняя война?» — спросили на экзамене одну из таких не преуспевших в учении девиц. «Десять лет», — не задумываясь, отвечала та{130}.
Учителя и классные дамы прикладывали все усилия, чтобы научить их хоть чему-нибудь, но — тщетно, избавиться от нерадивых учениц было еще сложнее, чем отказать им в приеме: по существующим правилам из институтов за неуспеваемость никого не отчисляли!
При своеобразном соотношении воспитания и образования, сложившемся в закрытых заведениях, главную роль в них отводили не преподавателям, а классным дамам, каждая из которых воспитывала девочек на свой лад, в соответствии со своими вкусами и наклонностями. За дисциплиной на уроке тоже следили классные дамы, они же занимались приготовлением с воспитанницами домашних заданий. Так что большую часть времени институтки проводили с классными дамами. И все же образованные и талантливые преподаватели оказывали на воспитанниц неизмеримо более сильное влияние.
Учителей для закрытых женских заведений отбирали очень тщательно и по весьма определенным критериям. Предпочтение отдавалось женатым мужчинам, если же приходилось приглашать холостяков, то выбор останавливали либо на пожилом человеке, либо на молодом, но с какими-нибудь внешними изъянами, что должно было стать в глазах институтского начальства гарантией безопасности девиц.
Преподавание в институте велось, как сказали бы современные учителя, рутинно: учитель диктовал материал, воспитанницы записывали, а потом давали свои записи на проверку учителю. Задавать вопросы преподавателю во время объяснения или чтения лекции было не принято, разъяснением непонятного занимались после уроков все те же классные дамы.
Спрашивали учителя далеко не всех воспитанниц — в основном тех, кто хорошо занимался. Если ученица не была готова отвечать, ей ставили плохую оценку и в дальнейшем старались не вызывать. Так, математик Екатерининского института Ф. И. Буссе, например, «редко спрашивал первых учениц, только при объяснении нового урока, и почти никогда не вызывал последних, говоря, что их никогда ничему не выучишь, а занимался исключительно со средними»{131}. Что ж, поведение преподавателя вполне логично, хотя и далеко от принципов гуманной педагогики.