Особое место среди гимназий занимают учебные заведения, готовившие к военной службе. Их история начинается в 1731–1732 годах, когда в России создаются первые кадетские корпуса — Императорский сухопутный шляхетский (впоследствии Первый кадетский) и Морской кадетский — преемник навигацкой школы. Это были закрытые, привилегированные учебные заведения, задуманные специально для дворянских детей.
Цель создания корпусов заключалась вовсе не в том, чтобы сформировать готовых офицеров; военные педагоги прекрасно понимали, что воспитать хорошего офицера можно только «в деле» — то есть в реальных боевых условиях. Но подготовить честного, трудолюбивого и верного слугу Отечества — с этой задачей в корпусе должны были справиться, и потому в указе о его учреждении говорилось следующее: «Сделать добродетельными и благочестивыми воспитанников; привить им точное исполнение обязанностей, чувство долга, преданности государю, повиновение начальству, почтительность к родителям, уважение к старшим, любовь к ближним»{77}.
Несмотря на приоритет воспитательных целей, в военных заведениях уровень общего и специального образования был очень высок, так что выпускники после окончания учебы могли служить не только военными, но и статскими, многие стали известными художниками и писателями.
Кадетов обучали языкам, гуманитарным наукам, математике, немало времени уделяли физической подготовке, учили музыке, пению и танцам, популярны были постановки любительских спектаклей. Каждый кадетский корпус представлял собой батальон, делившийся на роты, где воспитанники несли караульную и строевую службу. В учебном отношении корпус делился на классы, учились в них 5–6 лет; преподавали кадетам в основном заслуженные офицеры, побывавшие не в одном сражении, и лучшие выпускники корпусов.
Рассказывали, что когда фельдмаршал П. А. Румянцев во время турецкой кампании попросил прислать ему офицеров, то императрица Екатерина распорядилась направить в армию выпускников Сухопутного шляхетского корпуса. Фельдмаршал, познакомившись с ними, был немало удивлен уровнем их подготовки и написал императрице, что благодарит ее за присылку двенадцати фельдмаршалов вместо просимых двенадцати поручиков{78}. П. А. Румянцев, желая польстить императрице, не сильно преувеличил — из корпусов действительно вышли многие знаменитые военачальники и известные люди: Морской корпус окончил Ф. Ф. Ушаков, в Сухопутном учились А. В. Суворов, И. П. Кульнев, П. П. Дубельт, К. А. Жерве, Н. И. Корф, В. А. Ольдерогге, А. П. Сумароков, М. М. Херасков, Ф. Н. Глинка и многие другие.
Все выпускники кадетских корпусов в своих воспоминаниях отмечали суровость порядков и жесткую дисциплину, которую поддерживали преподаватели-офицеры. Особенно сурово наказывали за неисполнительность и леность. Так, М. И. Кутузов, который несколько лет руководил Первым кадетским корпусом, произведя в нем инспекцию, приказал наказать не только не преуспевших в учении кадетов, но и смотревших за ними офицеров: «Из поданного ко мне от инспектора над классами господина майора Клингера рапорта усмотрел я, что из господ кадетов и гимназистов великое число явилось ленивых, которым на поправление успехов даю месяц сроку; ежели и затем окажутся таковые, то унтер-офицеры будут разжалованы, а кадеты наказаны...»{79}.
В то же время все отмечали и высокую нравственность этих заведений, в них всячески поддерживался дух товарищества, взаимовыручки, бескорыстного служения — качеств, необходимых будущим защитникам Отечества. Поэтому в «Инструкции по воспитательной части» подчеркивалось: педагоги должны сделать все, чтобы не ощущалась разница в материальном положении воспитанников, — запрещалось шить форму из своего материала, носить часы, приносить из отпуска домой в корпус лакомства. «Кадетская спайка всегда основывалась на чувстве абсолютного равенства между кадетами, сын армейского капитана — и сын начальника дивизии, кадет, носящий громкую историческую фамилию, — и носящий самую ординарную, богатый и бедный, русский, грузин, черкес, армянин и болгарин, — все в стенах корпуса чувствовали себя абсолютно равными», — вспоминали сами кадеты{80}.
Вот как описывает свою учебу в Первом кадетском корпусе в николаевскую эпоху будущий художник Лев Жемчужников, брат поэта А. М. Жемчужникова и двоюродный брат другого поэта — А. К. Толстого. Отец определил его в корпус, когда ему едва исполнилось шесть лет. Для таких малышей в Царском Селе существовало особое отделение корпуса, но правила в нем соблюдались те же, что и для взрослых воспитанников: детей разделяли на роты и отделения, все действия выполнялись по команде и под барабан.
Жизнь «под барабан» оказалась особенно тягостной для малыша. «По команде все повернулись в одну сторону, по команде все пошли нога в ногу, и я удивлялся мерному топоту шагов», — вспоминал маленький кадет свои первые дни в корпусе. Строем воспитанники пришли в столовую, «и над моими ушами протрещал опять барабан; и все запели молитву. Все было для меня ново и странно; по барабану сели и опять началось жужжание, аккомпанируемое стуком ножей, стаканов и ложек. Около меня стояли отец и директор — седой генерал Иван Ильич Хатов, они, смеясь, уговаривали меня есть гречневую кашу, которая мне чрезвычайно не понравилась».
Конечно, для малыша все оказалось непривычным на новом месте, лишь присутствие брата и «доброй старушки Бониот», которая присматривала за детьми в качестве классной дамы, скрашивало его жизнь в первые месяцы. Позже их с братом записали в классы, и начались занятия.
Преподавали в младших классах Закон Божий, рисование, арифметику, чистописание, естественную историю, иностранные языки — все походило на обучение в гимназии, пожалуй, только уроки гимнастики напоминали, что готовят там будущих офицеров. Да еще особый метод обучения, придуманный в Австрии специально для военно-учебных заведений. Состоял он в том, что дети должны были нараспев повторять за учителем то, что требовалось знать наизусть, а учитель задавал ритм особой камышовой палкой, стуча ею по столу. «Мне было странно слышать, идя по классным коридорам, — вспоминал Жемчужников, — громкое, нескладное и протяжное пение то на русском, то на французском, то на немецком языках, точно так же нараспев считали числа от десяти и обратно. Когда камышовая палка в руках учителя била сильнее и чаще по столу, то и счет становился быстрее».
Учителей он вспоминает как людей грубых и необразованных, изобретавших унизительные и жестокие наказания для кадетов. В николаевскую эпоху среди преподавателей было много унтер-офицеров из бывших кантонистов и офицеров, когда-то служивших в военных поселениях. Симпатию у Льва Жемчужникова вызывали лишь двое — священник Барсов, преподававший Закон Божий, и учитель рисования Кокорев. Оба они были добры и внимательны и приглашали иногда маленьких кадетов к себе домой в гости, у Кокорева братья Жемчужниковы даже жили летом на даче.
Что и говорить, суровая солдатская жизнь с жесткой дисциплиной и обязательной поркой розгами была тяжела для малолетних кадетов, но такова была система воспитания будущих офицеров в эти годы, и отдельные преподаватели мало что могли изменить в ней. Жемчужникову запомнился, например, инспектор корпуса Мец, который наказывал своих воспитанников и одновременно жалел их: «Во время экзекуции стоит, бывало, опершись спиной или плечом о стену, закроет себе лицо рукой или даже платком и после целует; слезы текут непритворно, а иногда задаривал чем-нибудь или брал к себе».
Особую роль в жизни кадетов играли дядьки из отставных солдат — они жили в каждой роте корпуса по двое-трое. Это были заслуженные, прошедшие многие военные кампании солдаты из гвардейских полков, которым было что рассказать мальчишкам. «Я с ними сдружился, — вспоминал Жемчужников, — слушал их сказки и рассказы о походах, менялся с ними булкою на черный хлеб, и нередко, после рассказов, видел во сне войну и сражения».
Свое четырехлетнее обучение в Александровском кадетском корпусе Жемчужников оценил как «худое и хорошее» одновременно: «Я считаю хорошим то, что я выучился, порядочно для своего возраста, говорить по-французски и отчасти по-немецки, науки мне давались легко. Дурно было то, что я огрубел, очерствел и развил слишком силы физические». Такую оценку системе обучения будущего офицера можно считать скорее положительной, нравы же воспитанников мемуарист находил и вовсе «чрезвычайно чистыми»: «Даже тогда, когда они ссорились между собою, не слышно было бранных слов». Объяснить это можно хорошим домашним воспитанием и, конечно, присмотром в корпусе.
Когда Льва Жемчужникова перевели из Александровского корпуса в Первый кадетский, то нравственность подростков он уже оценивал не столь высоко.
Самыми распространенными пороками кадетов считались курение, самовольное изменение формы и тайное приобретение съестных припасов, в том числе сладостей. Вызвано это было, конечно, не голодом — в корпусах кормили хорошо, а своеобразным лихачеством, проявлением «молодечества». Что же до пристрастия к курению, то существовал целый арсенал уловок и хитростей для его удовлетворения, и преподаватели о них знали и даже всерьез обсуждали, как бороться с курением воспитанников, на съезде офицеров-воспитателей. Но в конце концов в 1899 году в старших классах корпусов разрешили курить и хранить табак.
Воспитывают не только учителя и родители, серьезно влияет на формирующийся характер и среда, в которой живет подросток. К чести военных заведений нужно признать, что в их стенах, по признанию самих воспитанников, не было воровства, а ябедничество и наушничество сурово карались и не поощрялись начальством.
В старших классах корпусов преподавали русскую словесность, иностранные языки, математику, историю, естественную историю, географию, основы законоведения, к внеклассным занятиям относились строевое обучение, гимнастика, фехтование, плавание, музыка и танцы. Летом кадеты обязательно выезжали на пять-шесть недель в летние лагеря. «Лагерь мы любили, — вспоминал Жемчужников, — здесь было свободнее, соблазняли нас разносчики, нравилось нам гулянье в царских садах (лагеря Первого корпуса устраивали в Петергофе. — Н. П.), купанье в море, несмотря на продолжительные учения и маневры». Однако и в лагерях военная служба требовала подчинения и исполнительности, иногда входя в противоречие со здравым смыслом: «Однажды было замечено Шлиппенбахом, что рота первого корпуса выбирала дорогу посуше во время учения, и, в наказание, он поставил ее под ружье в канаву, сделанную за лагерем, куда стекала вода и нечистоты. Продержали там долго кадет и заставили маршировать, хотя ног марширующих и не было видно и вода была выше колен»{81}.
К 1855 году в России существовал 21 кадетский корпус, ежегодный выпуск из них составлял примерно 500 человек. В 1863–1866 годах во время военной реформы кадетские корпуса расформировали — младшие классы реорганизовали в военные гимназии, а старшие — в военные училища. Название «корпус» сохранили лишь за Пажеским и Финляндским, где старшие классы по уровню подготовки приравнивались к военным училищам.
Смысл этой реорганизации, затеянной по инициативе военного министра Д. Милютина, заключался в том, чтобы военные гимназии давали более широкое, по сравнению с кадетскими корпусами, образование, принимали в свои стены выходцев не только из дворянского, но из других сословий и отказались от жесткого казарменного режима. Превращение в свое время кадетских корпусов в казармы, по мнению некоторых офицеров, не пошло этим учебным заведениям на пользу, с тех пор они не только перестали образовывать фельдмаршалов, «но даже и поручиков, самое большее... из них выходят капралы и барабанщики»{82}.
В военных гимназиях число часов на общеобразовательные предметы увеличилось вдвое, их учебный план приблизился к реальным гимназиям, многие дисциплины стали преподавать люди штатские, исчезли специальные классы, окончание которых давало право на получение низшего офицерского звания{83}.
Этот переходный период прекрасно, со знанием дела описал в автобиографической повести «Кадеты» А. И. Куприн, который сам получил военное образование. Он называет его «временем перелома», всевозможных брожений, «столкновения гуманного милютинского штатского начала с суровым солдатским режимом. Большая неразбериха господствовала в отношениях. Штатские преподаватели еще продолжали учить фронту, произнося командные слова на дьяконский распев. Между ними были большие чудаки, которым оставалось год-два до полной пенсии; на этих воспитанники чуть ли не ездили верхом. И состав преподавателей все еще был каким-то допотопным». Многие учителя пили горькую, были буйными во хмелю или, наоборот, тихими и забитыми, правда, при этом некоторые из них умудрялись внушить почтение и любовь к своему предмету.
В 1882 году военные гимназии были вновь реорганизованы в кадетские корпуса. В этот период на страницах военных изданий серьезно обсуждался вопрос: что должно быть определяющим в образовании военного человека — развитие навыка, которое достигается муштрой, или умственное развитие? М. И. Драгомиров, талантливый полководец и теоретик военной науки, считал не только возможным, но и необходимым объединить и то, и другое: «Высшая и конечная цель военного воспитания — искусство побеждать неприятеля; в этом искусстве, как и во всяком другом, есть навык, достигаемый целесообразной муштровкой, и есть умственное развитие». Если развивать лишь один навык — то получим ремесленника, который способен выполнять планы — но только чужие, самостоятельности и инициативы от него ждать не следует. Одно развитие без формирования навыка — верный путь к дилетантизму, оно образует человека, не способного выполнить не только чужого, но и собственного плана. Или, как выразился Драгомиров, создает «своего рода философа — тип уродливый в военной службе». Такому человеку нельзя доверять командование, он может быть только советником, но не командиром, отвечающим за жизнь других людей. То, что в военной службе должно выполняться солдатами на уровне рефлекса, — у такого командира не будет выполняться вообще. Итак, нужно муштровать и нужно воспитывать — сначала офицера, потом солдата, — таков был итог дискуссии{84}.
Так что казарменный режим во вновь реорганизованных кадетских корпусах сохранился, физическая подготовка занимала в них по-прежнему важное место, и преподавателями теперь могли быть только люди военные. Несмотря на некоторые недостатки — порой излишне жесткие порядки, притеснение младших воспитанников старшими, отсутствие каких бы то ни было развлечений, — кадетские корпуса хорошо выполняли свою главную задачу: воспитывали молодых людей верными присяге и воинскому долгу.
У Н. С. Лескова, который интересовался воспитанием будущих офицеров в кадетских корпусах и даже подумывал отдать туда своего сына, есть цикл рассказов о кадетах. Один из них, посвященный ученикам младших кадетских классов Высшего инженерного училища, называется «Инженеры-бессребреники». В нем описывается, как в «чисто спартанской среде кадетского монастыря» формировался крепчайший кадетский заквас, который отличал кадетов на любом поприще — служении ли Богу, как показал выпускник училища, будущий святитель Игнатий Брянчанинов, в армейской или штатской службе.
Ни в каких политических катаклизмах, сотрясавших империю в начале XX века, кадеты не принимали участия — даже под давлением либерально настроенного руководства они отказывались ходить на митинги и демонстрации и уж тем более не поддержали свержение монархии. «Присягать каким-то дядям, засевшим в Таврическом дворце, представлялось нам чем-то несерьезным и необязательным... Как возможно, рассуждали мы, проходить церемониальным шагом перед президентом республики и лихо салютовать ему шашкой? — пишет в своих воспоминаниях выпускник корпуса. — Президент — презренный шпак (на кадетском жаргоне штатский человек. — Н. П.) — представлялся нам в куцем пиджаке, с перхотью на воротнике и в брюках в полоску»{85}.
Да, в будущем офицере воспитывали готовность идти на смерть, но, как показали события начала XX века, он был способен рассуждать и проявлять инициативу, особенно когда дело касалось выбора жизненного пути.