В ту пору, когда в 90-е годы XX века гимназии в нашей стране только возрождались, признаюсь, и нам, учителям, и нашим ученикам льстило, что мы учим и учимся не в обычных школах, а в гимназиях. Едва произносили слово «гимназисты», как в нашем воображении представали аккуратные мальчики: «расчищенные сапожки, светло-серое сукно панталон, синие мундирчики с серебряными пуговицами, синие блестящие картузики на чистых стриженых головках, скрипящие и пахнущие кожей ранцы, в которых лежат только вчера купленные учебники, пеналы, карандаши, тетради»{59}. Такими описал гимназистов И. А. Бунин в автобиографическом романе «Жизнь Арсеньева», и такими хотели видеть своих учеников мы.
Здание гимназии тоже виделось похожим на Елецкую, где учился Бунин: «чистый каменный двор ее, сверкающие на солнце стекла и медные ручки входных дверей, чистота, простор и звучность выкрашенных за лето свежей краской коридоров, светлых классов, зал и лестниц, звонкий гам и крик несметной юной толпы... и, наконец, первое появление в классе учителя, его фрака с журавлиным хвостом, его сверкающих очков, как бы изумленных глаз, поднятой бороды и портфеля под мышкой...». Основательная, с чугунными ступенями и широкими деревянными перилами лестница и сегодня встречает учеников в Ельце, и, наверное, они до сих пор, когда рядом нет учителей, съезжают по перилам — те будто для того и предназначены. Словом, наши представления о гимназической жизни былых времен были так же светлы и радужны, каким бывает настроение первоклассника 1 сентября. Что же на самом деле представляли собой гимназии?
Появились они в России в начале XVIII столетия, и первой, наверное, была открывшаяся в 1703 году в Москве гимназия пастора Глюка. Там, во дворце боярина В. Н. Нарышкина, на улице Маросейке в доме 11 учились дети самых разных сословий — дворян, посадских и служилых людей, купцов и солдат. Учителей было немного — при открытии гимназии всего десять человек, в основном иностранцы, но и учеников на первых порах немногим более — сорок. Обучали в ней в основном языкам — немецкому, французскому, итальянскому, и просуществовала она недолго — до 1715 года, когда последних оставшихся в ней учителей перевели в Петербург, а гимназию, за отсутствием в ней учеников, закрыли. За время существования гимназии ее окончило всего 238 человек, и исчезла она, наверное, потому, что потребность в ней еще не созрела, она как будто опередила свое время{60}.
В 1726 году открывается гимназия при Петербургском университете, цель ее создания определили так: подготовить учеников к поступлению в университет, «преподать сведения, необходимые для благовоспитанного человека» и приготовить желающих к учительскому званию в низших училищах. Учились в ней пять лет — три года в приготовительном немецком классе и два года в латинской школе{61}.
В 1755 году одновременно с открытием Московского университета при нем появляется гимназия. Располагалась она неподалеку от университета, на месте Исторического музея, и просуществовала довольно долго — 57 лет. Точнее, гимназий при университете было две — в одной учились дети дворян (пятьдесят человек), в другой — дети всех прочих сословий (тоже пятьдесят). Выпускниками московской гимназии были драматург Д. И. Фонвизин, поэт А. Ф. Мерзляков, архитектор В. И. Баженов, профессор Московского университета X. А. Чеботарёв{62}.
В XIX веке гимназией мог похвастаться уже каждый губернский город. Гимназисты изучали математику, историю, географию и статистику, философию, логику, психологию и нравоучение, эстетику и риторику, право, естественную историю, языки — латинский, немецкий и французский, а также рисование. Русскому языку и Закону Божию дети учились до поступления в гимназию — дома или с учителями уездных училищ. Любопытно, что физическая культура в учебных заведениях, само название которых происходит от греческого слова «гимнасий» — помещение для занятий гимнастикой, в эпоху Александра I не преподавалась. В 1811 году по предложению графа С. С. Уварова некоторые предметы из учебного плана гимназий исключили, но ввели уроки Закона Божия и русского языка.
В течение XIX столетия гимназии неоднократно реформировали. Так, в 1828 году был утвержден Устав, по которому гимназии ориентировались исключительно на университеты и имели гуманитарную направленность, большое внимание в них уделяли русской словесности, истории, древним языкам, иностранным — немецкому и французскому.
Реформы 60–70-х годов XIX века изменили все сферы жизни российского общества, коснулись они и гимназий. Во-первых, установилось два типа гимназий — классическая и реальная. В классической преобладали древние языки (были гимназии с одним или двумя древними языками), русский язык и словесность, отечественная и всемирная история, изучался также Закон Божий, один иностранный язык — французский или немецкий, математика, география, естественная история, физика, космография. На изучение древних языков отводилось больше всего времени — 58 часов, русского языка и словесности — 24 часа, математики — 22, естественной истории — 6{63}.
Классические гимназии с момента рождения и до последнего своего часа были, что называется, мальчиком для битья в системе средних учебных заведений. Их ругали за низкий уровень знаний, никчемность изучаемых предметов, ограниченность кругозора гимназистов и оторванность гимназий от реальной жизни. Другие видели главное зло в чрезмерной загруженности гимназистов, сложности гимназических предметов и непосильности домашних заданий.
Учились гимназисты действительно много: «Кроме занятий в гимназии в течение 4–5 часов, — вспоминали выпускники, — задавалось много на дом. Чтобы хорошо успевать, надо было учить уроки. На это уходило около трех часов, а то и больше. На воскресенье и другие праздники тоже задавались уроки. В средних и старших классах были переходные экзамены, и весной следовало повторить весь курс»{64}.
Самый активный заряд критики приходился на древние языки — альфу и омегу классического образования. Предполагалось, что древние языки развивают ум, логическое мышление, служат основной научного классического знания. Однако так считали далеко не все — необходимость обязательного чтения древних авторов в оригинале и заучивания латинских пословиц и поговорок оценивалась многими весьма критично.
Л. Н. Толстой, к примеру, полагал, что спорить о необходимости изучения древних языков не стоит — и так все ясно. «Не признаю я таинственного, никем не объясненного образовательного влияния классического воспитания... Сколько бы признанных всем миром мудрецов и почтенных по характеру людей ни утверждали, что для развития человека полезнее всего выучить латинскую грамматику, греческие и латинские стихи в подлиннике, когда их можно читать в переводе, я не поверю этому так же, как не поверю тому, что для развития человека нужно стоять три часа на одной ноге»{65}.
И все же латынь в классических гимназиях была обязательным предметом, ее начинали изучать с третьего класса, к восьмому в некоторых гимназиях даже бывали уроки разговорной латыни — ученикам раздавали картинки из жизни Древнего Рима, по которым нужно было описать изображенное на них.
С пятого класса желающие могли изучать вместе с латинским еще и греческий язык, а на уроках русского языка в четвертом классе изучался церковно-славянский. Бывшие гимназисты дружно описывают в своих воспоминаниях страдания по долбежке древних языков, коварство преподавателей, спрашивающих много и часто, но все признаются в один голос: выученные в гимназии стихи и латинские пословицы они помнили всю жизнь.
К тому же среди преподавателей древних языков встречались люди талантливые и любящие свое дело. «Светлую память о себе оставил инспектор, статский советник Иван Алексеевич Суровцев, — вспоминали выпускники одной из петербургских гимназий, — педагог в лучшем смысле слова. В младших классах он преподавал русский язык, а в старших — латынь. Он был очень справедлив, глубоко понимал внутренний мир гимназиста, нетерпимо относился ко лжи. Преподавал он замечательно, и какой бы предмет он ни вел, всегда умел вызвать интерес к нему. Даже латынь, этот сухой и мертвый предмет, он превращал в увлекательный экскурс в мир Древнего Рима. Гимназисты старших классов ждали его уроков. Он вдохновенно передавал любовь к Овидию, Вергилию, Горацию. Произведения Цицерона, Тита Ливия в его объяснениях оживляли реалии Древнего мира. Отметки он ставил строго, но своеобразно. Скажем, гимназист читает латинский текст из Тита Ливия, чтобы потом перевести. Суровцев сажает его и ставит «два», не допуская к переводу, за невыразительное чтение — ученик не понимает, что читает. И наоборот, гимназист читает Вергилия с большим выражением — Суровцев, не требуя перевода, ставит ему пять. Предмет сделался любимым, нетрудным»{66}. Что же, в этом и состоит талант преподавателя — сложное сделать простым, нудное — увлекательным.
В гимназиях обращали внимание не только на греческий и латынь, но и на изучение родного языка. В Уставе отмечалось, что для «более успешного преподавания русского языка» весьма желательно соединение преподавания латыни и русского в руках одного учителя: как правило, в начальных классах этот педагог вел уроки русского языка, в старших — латынь. Особое внимание обращали на орфографический режим: все учителя должны были исправлять в письменных работах учеников ошибки — и орфографические, и стилистические, «не пропуская ни одной». В 1-й петербургской гимназии даже сложилась традиция: преподаватели, особо отличившиеся в поиске ошибок в ученических письменных работах, ежегодно награждались.
Если кто-то из преподавателей болел, то заменяющий его учитель не развлекал детей, а проводил в младших классах диктант или изложение — в старших. Диктовать могли инспектор гимназии — так назывался тогда завуч — и сам директор.
Темы сочинений по русскому языку выбирались учителем произвольно, но список тем утверждался педагогическим советом. Вот некоторые из них:
«В чем состоит интерес изучения истории.
Не делать зла другому — далеко не значит еще исполнять долг человека и гражданина.
Значение труда в жизни человека.
Выйдя из школы, мы продолжаем воспитываться и учиться.
Умеренность и скромность — доказательства истинного образования.
Можно ли быть одиноким в большом обществе?
Влияние бедности и богатства на нравственность.
Влияние поэзии на нравственное образование человека.
В чем состоит истинная мудрость человека?
Грубость несносна в обращении»{67}.
Гимназисты жаловались, что темы сочинений переходят от одного поколения гимназистов к другому и не меняются годами, но они ошибались — не годами, а столетиями. И сегодня в школе пишут сочинения на экзаменах и по русскому языку, и по обществознанию на такие или похожие темы, называются они «эссе», вот только уровень владения родным языком становится год от года все хуже — с тех пор, как в старших классах изучение русского языка перестало быть обязательным.
А в гимназиях задавали писать домашнее сочинение старшеклассникам каждую неделю, раз или два в месяц ученики писали сочинение в классе. «Замечательным преподавателем русского языка в старших классах был Л. А. Степанов, — вспоминали гимназисты одной из петербургских гимназий. — Это был превосходный оратор, заслушаться было можно, как интересно и красиво он объяснял... На его уроках ученики чувствовали себя свободно, легко, слушали с большим интересом. Очень содержательным был его разбор ученических сочинений. Здесь много шутил, но ничего оскорбительного не допускал. Говорил, например: «Написали бы вы такое письмо своей барышне — это было бы ваше последнее к ней письмо. Пора уметь отвечать за свои слова». И на примерах показывал, как надо отшлифовывать каждую фразу и выражение»{68}.
Так преподаватели добивались высокого уровня грамотности у своих выпускников, и уроки словесности не прошли даром — из стен гимназий вышли Сергей Аксаков и Николай Некрасов, Николай Лесков и Антон Чехов, Александр Блок и Дмитрий Мережковский, Андрей Белый и Валерий Брюсов и многие другие талантливые поэты и прозаики.
При гимназиях во второй половине XIX столетия начали открываться прогимназии, где дети обучались три года Закону Божьему, русскому языку, математике, чистописанию и рисованию, началам географии и истории. Выпускники классических гимназий имели право поступать в университет без экзаменов или на гражданскую службу с чином XIV класса. Гимназистов принимали также без экзаменов в учительские институты, историко-филологические и в Юридический лицей. При желании они могли получить звание учителя уездного училища или домашнего учителя, сдав небольшой экзамен. А вот служить учителями в народных училищах, то есть в начальной школе, выпускники гимназий могли без всяких испытаний — достаточно было их желания и одного пробного урока{69}. Позже «гимназиями» стали именоваться лишь классические гимназии, а реальные получали название «реальных училищ».
В реальных гимназиях древних языков не изучали, основное внимание обращали на изучение математики (25 часов), естественной истории (23 часа), черчения и рисования (20 часов), физики (9 часов). Но не забывали и гуманитарные предметы — на русский язык и словесность отводилось 25 часов — столько же, сколько и на математику, в таком же объеме, как в классической гимназии, изучали историю, географию, иностранные языки.
Главным предметом в реальных гимназиях была математика, и если ученик с ней не дружил, то его жизнь становилась такой же унылой, как жизнь гимназиста классической гимназии, не успевающего по латыни. Впрочем, не все впадали в уныние, кому-то преодоление трудностей шло на пользу. Вот как описывает свой конфликт с учителем математики Антон Иванович Деникин:
«Учился я в первое время отлично. Но, будучи во втором классе, заболел оспой, потом скарлатиной со всякими осложнениями... Несколько месяцев учения было пропущено, от товарищей отстал. С грехом пополам перевалил через 3-й и 4-й классы, а в 5-ом застрял окончательно: в среднем за год получил по каждому из трех основных математических предметов по 2 1/2 (по пятибалльной системе). Обыкновенно педагогический совет прибавлял в таких случаях половинку, директор Левшин настаивал на прибавке, но учитель математики Епифанов категорически воспротивился:
— Для его же пользы.
Я не был допущен к переводному экзамену и оставлен в 5-м классе на второй год».
Многие гимназисты летом подрабатывали — репетиторствовали учеников начальной школы. Так провел лето и второгодник Антон Деникин.
«Работы с моими учениками было немного, и все свободное время я посвятил изучению математики. Имел терпение проштудировать три учебника (алгебры, геометрии и тригонометрии) от доски до доски и даже перерешал почти все помещенные в них задачи. Труд колоссальный. Вначале дело шло туговато, но, мало-помалу, «математическое сознание» прояснилось, я начинал входить во вкус дела; удачное решение какой-нибудь трудной задачи доставляло мне истинную радость. Словом, к концу лета я с юношеским задором сказал себе:
— Ну, Епифаша, теперь поборемся!
Учитель Епифанов был влюблен в свою математику и всех не знающих ее считал дураками. В классе он находил всегда двух-трех учеников, особенно способных к математике, с ними он занимался особо, становясь совсем на товарищескую ногу. Класс дал им прозвище «Пифагоров». «Пифагоры» были на привилегированном положении: получали круглую пятерку в четверть, никогда не «вызывались к доске» и иногда только, когда Епифанов чувствовал, что класс плохо понимает его объяснение, приглашал кого-нибудь из «пифагоров» повторить. Выходило иногда понятнее, чем у него... Во время заданной классной задачи «пифагоры» усаживались отдельно, и Епифанов предлагал им задачу много труднее или делился с ними новинками из последнего «Математического журнала».
Класс относился к «Пифагорам» с признанием и не раз пользовался их помощью.
Первая классная задача после каникул — совершенно пустяковая... решаю в 10 минут и подаю. Прислушиваюсь, что говорится за «пифагоровской скамьей»:
— В прошлом номере «Математического журнала» предложена была задача: «определить среднее арифметическое всех хорд круга». А в последнем номере значится, что решения не прислано. Не хотите ли попробовать...
«Пифагоры» взялись за решение, но не осилили. Я тоже заинтересовался задачей. Мысль заработала... Неужели?!. Красный от волнения, слегка дрожащими руками я подал лист Епифанову:
— Кажется, я решил...
Епифанов прочел, ни слова не сказав, прошел к кафедре, развернул журнал и поставил так ясно, что весь класс заметил, пятерку.
С этого дня я стал «пифагором» со всеми вытекающими из сего последствиями — почетом и привилегиями»{70}.
Вот так выковывался характер, а настойчивость учителя и его принципиальность послужили главному: воспитывали в ученике умение преодолевать трудности — для его же пользы.
Выпускники реальных гимназий поступали в основном в высшие технические или сельскохозяйственные институты, в университеты тоже могли, но предварительно сдав экзамен.
Оба типа гимназий были открыты для детей всех сословий, учились в них семь лет, считая годы прогимназии, поступали, как правило, в 10–11 лет. Обучение в гимназии было платным, плата колебалась от 40 до 100 рублей в год. Однако дети малообеспеченных родителей могли обучаться и за казенный счет, при условии их хорошей успеваемости и отличного поведения, в этом случае деньги вносил попечительский совет гимназии или благотворители. Поэтому в начале XX века в гимназиях учились не только дворяне, но и дети разночинцев, мелких служащих, даже сыновья солдат и рабочих заводов.
Занятия в гимназиях начинались в девять утра, каждый урок продолжался 50 минут, перемены были по 5—10 минут — маленькие и по 30 минут большие, во время которых гимназисты пили чай с булками или принесенными из дома припасами. Недельная нагрузка составляла 29–30 часов, учились шесть дней в неделю, количество учебных недель в году было примерно таким же, как и сегодня, — 35–36.
Выпускники гимназий спустя годы с теплотой вспоминали время, проведенное в гимназии: «Оглядываясь назад, на давно минувшие детские и юношеские годы, учебу, мы убеждаемся, что решающим в успехе школьного образования является не постановка преподавания и не программа, даже не дисциплина, а сам педагог, его человеческие и профессиональные качества»{71}.
Многие гимназии оставили о себе хорошую память, одной из лучших на протяжении XIX столетия считалась 3-я мужская гимназия в Санкт-Петербурге.