Обыкновенный образ жизни московитян, даже и знатных, никогда не нарушает правил умеренности. На длинный и узкий стол, покрытый скатертью из плохого льна, ставятся уксусница, перечница и солонка. Каждому из обедающих кладут ложку и хлеб, но только не всегда, а тарелки, салфетки, ножи и вилки не кладутся никому, кроме знатных. Потом подаются кушанья, каждое порознь, одно за другим и во множестве, если много гостей; блюда одинакового вида у всех почти знатных и других людей побогаче оловянные, так же, как и весь столовый прибор, и по неряшеству прислуги запачканные. Начало обеда делает водка. Первую подачу кушанья составляет холодная вареная говядина, приправленная уксусом и сырым луком. Другие потом кушанья подаются либо вареные, либо жареные, либо с подливой, но ни в одном нет недостатка в больших приемах чеснока и лука, которые у московитян самые изысканные возбуждающие вкус средства. Тут уж, наверное, нет ничего поварского, никаких изделий кухмистерского искусства, которое изгнано из всей Московии. Со всем тем на эти кушанья они напускаются с такою жадностью, что скорее пожирают, нежели едят. Обглодавши все мясо кругом какой-нибудь кости, они бросают ее обглоданную опять в то же блюдо, из которого взяли ее с мясом; туда же, потряхивая рукой, отряхают и приставшую к пальцам слюну, которая отделилась во рту от глоданья и смешалась с подливой. Напитки у них разные: вино, пиво, которое пьют редко, всякие меды в более частом употреблении и водка, составляющая начало и конец обеда. Для этих напитков назначены и разные, особенные для каждого сосуды: братины, кубки, кружки, чаши, стопы, рюмки, чарки, стаканы, все большей частью оловянные или деревянные, редко серебряные, да и те почерневшие и грязные, потому что забота, чтобы они не истерлись, не позволяет московитянам их чистить. Когда же захотят дать пир друзьям, тогда выставляют напоказ все, что есть у них; считают, что пир не пышно устроен или не искусно приготовлен, если вместе с мясом и птицей не подано будет множества блюд с разной рыбой, за которую московитяне, хотя и из грубой роскоши, платят дорого. Впрочем, они не с таким тонким вкусом, чтобы бросать эту рыбу или брезговать ею, если она, по обыкновению, и испортилась. О сладких закусках после обеда московитянам и заботы нет, потому что пока еще придет пора подавать их, они больше уже не находят для них места у себя в желудках, раздувшихся от начинки пищей. Предел питью полагает одно опьянение, и никто не выходит из столовой, если его не вынесут. В продолжение стола вдруг разражаются самой звонкой отрыжкой с отвратительным запахом непереваренной смеси чеснока, лука, редьки и водки, и эта отрыжка с позволения стоиков, представляющих полную свободу ей и чревобесию, сливаясь с громозвучными испарениями их желудков, обдает окружающих самым вредным спертым смрадом. Носовой платок держат не в кармане, а в шапке, но за столом сидят с открытыми головами, так что когда нужно бывает высморкаться, за отсутствием платка, должность его исправляют пальцы, которые вместе с ноздрями вытирают потом скатертью. Речи разговаривающих, как людей не образованных никакой школой или грамотностью, — решительный вздор, очень часто оскорбляющий порядочный слух. Злословие, восхищение самыми мерзкими делами или наглым хвастовством, которое порочит честное имя других, составляют замечательные изречения и остроты многих речей. Иной раз на этих пирах не бывает недостатка и в подарках своего рода. Всегда входит в столовую и жена хозяина в самой нарядной телогрее и во всем женском убранстве в сопровождении двух или многих прислужниц; она подает знатнейшему из собеседников чару водки, омочив в ней края своих губ. А пока пьет он, она поспешно уходит в свою комнату, надевает на себя другую телогрею и тотчас же приходит назад, для исполнения такой же обязанности к другому собеседнику. Повторив этот обряд с каждым из прочих гостей, потом она всегда становится у передней стены; стоя там с опущенными на пол глазами и сложив по бокам свешенные вниз руки, она отдает терпеливые уста поцелуям собеседников, которые подходят к ней по степени своего достоинства и от которых так и разит неприятным запахом всего, что они ели и пили (Майерберг, с. 35–37).

...Пока мы там находились, нас не посещал никто, кроме дряхлых двух бояр, которые сначала изображали величайшую важность, но, поскольку они были людьми необразованными, нельзя не сказать о том, каким образом они вели себя у нас, чтобы образованные люди узнали, сколь велико их варварство и сколь грубы и неотесанны эти подмастерья и ослы.

Девятнадцатого числа месяца июля, к вечеру они появились у нас перед обедом и направились к нашему столу. После того как они как следует наелись и выпили по своему обычаю много меда, к столу был подан сыр. Увидев и отведав его, они попросили дать [его] им, что мы позволили. Они сразу же отдали его слугам, чтобы [те его] берегли. После этого был подан десерт, сахар, гранаты, финики, фиги, [кушанья], пряность, имбирь и прочее того же рода, все привезенное из Дании. Они съели из этого, сколько могли, а то, что осталось в мисках, взяли и спрятали себе в кушаки; суп же они ели, вызывая у нас отвращение, слизывая его с пальцев, так что нас чуть не рвало, как мальчишки или нищие, принимающие пищу у порога. Хотя у них в изобилии было для насыщения пива и меда, тем не менее они не довольствовались напитками подобного рода, но пожелали получить от нас наши напитки, рейнское вино или вино другого рода, что и было сделано, им было подано красное вино «алекант». Отведав его, они выпили друг за друга «с поцелуем», то есть, подняв бокалы, они поцеловались (Яков Ульфельд, с. 15–16).

Во всей Московии крестьяне голод утоляют хлебом пшеничным, ржаным, бобами с чесноком, а жажду — водой, в которой заквашена мука, или свежей, зачерпнутой из колодца или из реки. При таком скудном питании они жадно, как никто другой, пьют водку, считая ее нектаром, средством для согревания и лекарством от всех болезней. Когда они захотят устроить роскошный пир, то варят похлебку из воды и нескольких изрезанных листов капусты; в случае, если это блюдо им не приходится по вкусу, то они наливают в него много кислого молока. Они доят коров, с которыми живут вместе в одной избушке только ради этого, не умея совершенно готовить сыр, хотя бы в малом количестве. Коровье масло (которое они готовят также жидким, так что оно никогда не твердеет) они отдают в пользу своих господ (Рейтенфельс, с. 138).

Здесь очень много бедного люду, среди которого ежедневно умирают от недостатка пищи, так что жалко смотреть на это. В непродолжительное время, в эти два года, было похоронено до 80 лиц молодых и стариков, умерших исключительно от недостатка еды; имей они достаточно соломы и воды, они бы как-нибудь перебились; очень многие вынуждены высушивать солому, утрамбовывать ее, делать из нее хлеб или есть ее вместо хлеба. Летом они порядочно перебиваются злаками, травами, кореньями; древесная кора — вкусная для них пища. Нет народа в свете, думаю, который жил бы так нищенски, как живут здесь бедняки. Громадное большинство людей, обеспеченных и имеющих возможность помогать нуждающимся, так беспощадно, что нисколько не заботится, сколько народу помирает на улицах от голода.

Много здесь разных злокачественных болезней; лучшее лекарство от некоторых из них, думают здесь, чаще ходить в баню, так что здесь каждый хозяин имеет собственную баню, которую топит обыкновенно дважды в неделю; там моются и парятся все домочадцы (Неизвестный англичанин, с. 28–29).