Когда мы услыхали, что в монастырской церкви хранится образ Пресвятой Девы, выросший на дереве и славный многими чудесами, нам пришло благочестивое желание поклониться ему, как счастливому предзнаменованию при нашем въезде в Россию. Вот мы и попросили пристава позволить нам войти в церковь. На словах он позволил это, а на деле отказал. Потому что послал наперед предупредить ключаря, чтобы отнюдь не давал нам этого позволения, и, когда мы подошли к церкви, он никак не мог добиться для нас входа туда. После уж узнали мы, что московитяне запрещают людям иноземной веры входить в свои церкви (что делали они в старину, то и вперед будут делать). И если кто из любопытства проберется туда тайком, они сейчас же выводят его, схвативши за плечи, и выметают после него пол, чтобы очистить его от осквернения поганым прикосновением. Да даже не хотят вносить в церкви и книг Ветхого Завета, чтобы не осквернить своих церквей, говоря, что в этих книгах написано много непристойного и предосудительного. Частные люди изгоняют их даже и из своих домашних божниц, а монахам вовсе запрещено читать оные (кроме Псалтыря и нескольких мест из Пророков).
В этом монастыре, так же как и в прочих, весьма многочисленных в Московии, монахам предписаны самые строгие правила по достохвальному Уставу Василия Великого. Мясо запрещено им совсем. Дозволены только рыба, яйца и молочные кушанья, да и того не положено по понедельникам, средам и пятницам в продолжение всего года, если только эти дни не праздничные, также и во весь сорокадневный (Великий) пост (кроме годовых праздников Благовещенья и торжественного входа Господня в Царский град). Тогда не позволено также пить водку ни чистую, ни с водой, ни пива, а утолять жажду только чистой водой или кислой от положенной в нее закваски и называемой на русском наречии квасом. Всем им велено бывать за общей молитвой в церкви в установленные часы и ночью, и на рассвете. Однако ж эти священнейшие установления обращают в посмеяние почти все монахи, нарушающие их даже в монастырских стенах, а всего чаще вне их: вкусно накормленные у знакомых или родных, они потопляют в питье разных напитков уныние духа, навеянное строгим воздержанием. А тут поднимают ссоры, споры, волокитство и, откинув всякое приличие, слоняются по городским улицам то пешком, то верхом, то в дрянных тележках, нередко сами и правят, в платье, испачканном тысячью пятен и замаранном в глубокой грязи: так и учат народ, чтобы он истребил в себе предвзятое мнение об их святости не зельем каким-нибудь, а положительными сведениями, и не ставил бы в грош их, пренебрегая должным при других условиях уважением к монашескому призванию. В числе монахов в каждом монастыре имеется игумен и старший по нему да два-три монаха в священническом сане... Но и они тоже не выше других по святости, да еще как бы подружившись с божеством по случаю частого совершения жертвы, грешат гораздо бесстыднее, не будучи связаны ни страхом, ни благоговением. И это тем еще более, что самые важные преступления между ними обыкновенно наказываются только очень легким выговором (Майерберг, с. 40–11).
Митрополит — ближайшее лицо к Богу, после Богородицы и св. Николая. Царь признает митрополита выше себя, потому что говорит: «Митрополит — духовный наместник Бога, а я же, царь, только временный». Вследствие этого его величество во многих церковных обрядах преклоняется пред митрополитом, например, водит митрополичью лошадь на Вербное воскресенье, допускает, что в Крещение при освящении реки Москвы митрополит сидит, а он, царь, стоит на льду. Все дела, касающиеся религии, направляются митрополитом: он выслушивает дела и произносит приговоры по собственному желанию, и он имеет право так поступать; хотя бы митрополит приговорил кого высечь кнутом, или повесить, или сжечь — его воля должна быть непременно исполнена.
В России очень много монахов и монахинь, очень много больших и богатых монастырей, которые оказывают величайшее гостеприимство и постоянно много помогают бедному люду. Я был в одном из монастырей, называемом Троицким; он обнесен каменной оградой, очень прочный, наподобие замка, на стенах много бронзовых орудий. Сами монахи мне рассказывали, что до 700 братьев принадлежат этой обители. Кругом на 40 миль монастырю принадлежит большая часть земель, городов и деревень. Мне показывали церковь, в которой столько образов, сколько только можно повесить на стенах, даже потолок весь разрисован образами. Главный образ Богородицы с золотой ризой, украшенный обильно рубинами, сапфирами и другими дорогими камнями. Посреди церкви стояло до 13 восковых свечей в два аршина[35] длиной и около сажени толщиной; тут же стоит котел с воском (около 100 фунтов воску), в котором постоянно горит светильная как бы лампада, негасимая ни днем, ни ночью.
Монахи показывали мне гроб, покрытый парчой, в одной стороне церкви, в котором, по их повествованию, лежит святой, ничего не евший и не пивший, и что он нетленен. Они сообщали мне (полагая, что я верю им), что он исцеляет многие болезни, дарует слепым прозрение и другие подобные чудеса, но я не поверил, потому что во время моего пребывания там не видел ни одного чуда, совершенного святым. Затем монахи свели меня в погреб и заставили попробовать различных напитков: вин, пива, меду и кваса различных цветов и способов выделки. В их погребах такое множество напитков, что, полагаю, немного и государей имеют больше или столько же. Здешние посудины, или бочки, неизмеримой величины; некоторые имеют по три и более аршина в высоту и два и больше аршина в диаметре на дне; каждая бочка содержит от 6 до 7 тонн, в погребах нет бочки собственного их изделия, которая содержала бы меньше тонны. В монастыре 9 или 10 подвалов, наполненных такими бочками; бочки эти редко сдвигаются с места: у них есть трубы, проходящие сквозь своды подвалов в различные места, по ним-то они и льют питья вниз, подставляя бочку под трубой для приема напитков; было бы очень трудно стаскивать бочки вниз по лестницам.
Монахи раздают хлеб, мясо и питье всем приходящим к ним не только во время пребывания их в монастыре, но и на дорогу. Таких монастырей в государстве очень много, и царь часто ездит из одного монастыря в другой, проживая в каждом дня три или четыре. Здешние монахи не уступят никому из русских в торговле, они занимаются столько же, сколько и другие, покупкой и продажей, держат суда, плавающие с товарами с места на место, где только есть кто-нибудь из их области. Говорят, что в течение всей своей жизни монахи не едят мясо; по воскресеньям, понедельникам, вторникам, четвергам и субботам им по закону дозволяется есть яйца, масло, сыр, молоко; рыбу во всякое время. Вот как монахи проводят свою жизнь.
Носят они черное платье, и никто другой во всей стране не носит такого, а только в монастырях (Неизвестный англичанин, с. 22–24).
Ежегодный доход патриарха с поместий (кроме других статей) простирается до 3000 рублей или марок, а митрополитов и архиепископов — до 2500 рублей. Из епископов одни получают 1000 рублей, другие — 800, иные — 500, и проч. Были и такие, которым приходилось даже (как сказывали мне) десять или двенадцать тысяч рублей в год, как, например, митрополит Новгородский.
Одежда их (когда они бывают в полном облачении и в торжественных случаях): митра на голове, наподобие папской, осыпанная жемчугом и драгоценными камнями, риза обыкновенно из золотой парчи, изукрашенная жемчугом, и жезл в руке, отделанный густо вызолоченным серебром, с крестом на верхнем конце или загнутый наподобие пастушеского посоха. Обыкновенная же одежда их, когда они выезжают или выходят со двора: клобук на голове черного цвета, который спускается сзади, а спереди накрывает подобно капюшону. Верхняя одежда их (называемая рясой) есть мантия из черной шелковой материи со многими нашитыми на ней полосами белого атласа, каждая шириною около двух пальцев, и пастырский жезл, который всегда носят впереди них. Сами они идут вслед за ним, благословляя народ двумя перстами с удивительной грацией.
Избрание или назначение епископов и прочих духовных лиц зависит совершенно от царя. Их всегда определяют на места из монастырей, так что нет ни одного епископа, архиепископа или митрополита, который бы ни был прежде монахом, а по этой причине все они холостые и должны оставаться в безбрачном состоянии, давая обет целомудрия при самом своем пострижении. Как скоро царь изберет кого-либо по своему желанию, то его посвящают в соборной церкви той епархии, к которой он принадлежит, со многими обрядами, весьма сходными с теми, как посвящают и в папской церкви. Есть у них также дьяконы и архидьяконы.
Что касается до объяснения в проповедях слова Божьего, поучений или увещаний, то это у них не в обычае и выше их знаний, потому все духовенство не имеет совершенно никаких сведений ни в других предметах, ни в слове Божьем. Обыкновенно только два раза в год, именно первого сентября (который считается у них первым днем года) и в день св. Иоанна Крестителя, каждый митрополит, архиепископ и епископ в своей соборной церкви говорит народу обычную речь такого или почти такого содержания: если кто имеет злобу на своего ближнего, то должен ее оставить; если кто замышляет заговор или бунт против своего государя, то да остережется; если кто не соблюдал постов и обетов и не исполнял прочих своих обязанностей по уставу церковному, тот да исправится, и прочее (Флетчер, с. 94–96).
Они имеют своего особого папу в Москве, которого они называют патриархом и которого московиты почитают, как Бога, и держат в строгом заключении. Его можно видеть лишь три раза в год в известном месте, где он служит обедню в главные праздники. В эти дни бывает такое стечение народа, что нельзя и рассказать, всяк, кто его увидит, твердо убежден, что теперь ему отпущены его грехи за этот год. Они имеют также в разных местах четырех митрополитов в честь четырех евангелистов, а также и епископов своих, архиепископов, монахинь и много другого духовенства (Какаш и Тектандер, с. 22).