При въезде в крепость мы видели расставленных в различных местах или участках людей различного звания. Возле ворот стояли граждане, а солдаты и служилые люди занимали площадь; они сопровождали нас пешком, шли впереди и, остановившись, препятствовали нам добраться до дворцовых ступеней и там слезть с коней, ибо сойти с коня вблизи ступеней не дозволяется никому, кроме государя. Это делается также потому, чтобы казалось, что государю оказано более почета. Как только мы поднялись на середину ступеней, встречают нас некоторые советники государевы, подают нам руку, целуются с нами и ведут дальше. Затем, когда мы поднялись по ступеням, встречают нас другие более важные советники, и, когда первые удалились (ибо у них существует обычай, чтобы первые уступали следующим и всем ближайшим по порядку и оставались на своем месте, как в назначенном им отделении), подают нам в знак приветствия правую руку. Затем при входе во дворец, где стояли кругом низшие чины дворян, нас равным образом встречают самые первые советники и приветствуют вышеуказанным способом и порядком. Наконец, нас проводили в другую палату, обставленную кругом князьями и другими более благородными, из разряда и числа которых выбираются советники, а оттуда к покою государя (перед которым стояли благородные, несущие ежедневную службу при государе); при нашем прохождении решительно никто из стоявших кругом не оказал нам даже самого ничтожного почета. Мало того, если мы, проходя мимо, случайно приветствовали кого-нибудь, близко нам известного, или заговаривали с ним, то он не только ничего не отвечал нам, но вел себя вообще так, как если бы он нигде не знал никого из нас и не получал от нас приветствия. И только тогда, когда мы входили к государю, советники вставали перед нами (если тут случайно присутствуют братья государевы, то они не встают, но все же сидят с непокрытой головой). И один из самых первых советников, обратившись к государю, произнес по своему обычаю, без просьбы от нашего имени следующие слова: «Великий государь граф Леонард бьет челом», — и снова: «Великий государь, граф Леонард бьет челом на великой твоей милости». Точно так же и о Сигизмунде. Первое значит, что он как бы кланяется или выражает почтение, второе — что он приносит благодарность за полученную милость, ибо битье челом они принимают в качестве приветствия, принесение благодарности и другого тому подобного.

Государь сидел с непокрытой головой на более возвышенном и почетном месте у стены, блиставшей изображением какого-то святого, и имел справа от себя на скамейке шапку-колпак, а слева палку с крестом — посох и таз с двумя рукомойниками, поверх которых, кроме того, было положено полотенце. Говорят, что, протягивая руку послу римской веры, государь считает, что протягивает ее человеку оскверненному и нечистому, а потому, отпустив его, тотчас моет руки. Там стояла, против государя, но на низшем месте скамья, приготовленная для послов.

Государь, когда ему оказан был предварительно почет (как уже сказано выше), сам пригласил нас туда мановением и словом, указывая рукой на скамью. Когда мы с того места по чину приветствовали государя, то при этом находился толмач, который передавал нашу речь слово в слово. Услышав же между прочими имена Карла и Фердинанда, государь вставал... а выслушав приветствие до самого конца, он спросил: «Брат наш Карл, избранный римским императором и наивысший король, здоров ли?»... Это же самое, по окончании моего приветствия, спрашивал он у меня про Фердинанда. Затем он подзывал по порядку того и другого из нас к себе и говорил: «Дай мне руку». Взяв ее, он прибавлял: «По здорову ли ты ехал?» На это тот и другой из нас, согласно их обычаю, отвечали: «Дай Бог тебе здравия на многие лета. Я же по благости Божьей и по твоей милости здоров». После этого он повелел нам сесть. Мы же прежде, чем сделать это, согласно с их обыкновением, воздали наклонением головы на обе стороны благодарность прежде всего государю, а затем советникам и князьям, которые стояли ради оказания нам почета. Кроме того, послы других государей, в особенности те, которые присылаются из Литвы, Ливонии, Швеции и пр., будучи допущены пред очи государевы, обычно вместе со своими провожатыми и служителями подносят каждый особые дары. При поднесении даров соблюдается такой обычай. Вслед за выслушиванием и изложением цели посольства тот советник, который ввел послов к государю, встает и ясным и громким, слышным всем голосом говорит так: «Великий государь, такой-то посол бьет челом таким-то даром», — и это же самое повторяет он о втором и третьем [лицах посольства]. Затем таким же образом произносит он имена и дары отдельных дворян и служителей. Наконец, рядом с ним становится секретарь, который также указывает поименно имена и дары как послов, так и каждого по порядку из произносящих. Сами же они называют подобные дары «поминками», то есть как бы некий знак памяти. Они напоминали про дары и нашим людям, но мы ответили, что это не согласно с нашим обычаем (Герберштейн, с. 200–202).

Третьего числа вышеозначенные приставы, переводчики и другие знатные бояре великого князя на 30 с лишком конях провожали господина посла для представления ко двору. Господин посол ехал верхом со своими молодыми дворянами и несколькими служителями на 18 лошадях, все из великокняжеской конюшни. Впереди его несли покрытые синей тафтой подарки его императорского величества, а перед ними дворецкий нес императорскую верющую грамоту, обернутую в желтую тафту.

Подарки императорского величества были: два искусно вырезанных из хрусталя сосуда для питья, один простой кубок, а другой в виде цапли; оба они оправлены в золото, а внизу у них были вырезаны четыре буквы: «W. Н. I. В.». Смысл этих букв такой: Wie heilig 1st Bruderschaft, то есть: «Как священна братская дружба».

Подарки господина посла были: большой позолоченный умывальник и таз прекрасной чеканной работы. Подарком сына господина посла был серебряный кубок, искусно раскрашенный красками в виде цветка синих колокольчиков, с искусно же сделанной крышкой. Подарком дворецкого было длинное ружье с прикладом из черного рога, с серебряным набором и с позолоченной пороховницей. Подарок Генриха Вальштейна была маленькая горная штуфа с золотой и серебряной рудой; Ганси Рейнхарда Штейнбаха — кубок, очень искусно выточенный из рыбьей кости; Раймунда Утмана — тоже кубок, искусно вырезанный из яшмы, с крышкой в золотой оправе, и из такого же камня ложка, выложенная рубинами. Эти подарки несли следующие лица и в таком порядке: служители дворецкого и Ганса Крамера, а также и Соломон Потириский несли подарки четырех придворных дворян, подарки сына господина посла нес Ганс Сигизмунд Гославский, а подарки господина посла несли Мельхиор Ципфер и Герман Лейхтер; Ганс Крамер, Андрей Гартрумф и я несли посуду его императорского величества, составлявшую восемь отдельных вещей, так как крылья цапли на крышке кубка были уложены особенно.

Пока мы ехали в Кремль, везде стояло несколько тысяч народа, глядевшего с удивлением на наше шествие. В самом Кремле и перед ним стояли по обеим сторонам московитские стрелки в числе 4 тыс. с длинными ружьями; для большей торжественности въезда там звонили по всем церквам в большие колокола. Когда мы в Кремле сошли с коней, нас приняли несколько знатных великокняжеских бояр, одетых в золотую парчу, и повели во дворец великого князя. На крыльце перед самими великокняжескими покоями императорские и других лиц подарки были выложены на подушке, чтобы так и нести их к великому князю, после того как это было сделано, нас повели через покой, где сидели великокняжеские бояре, все в прекрасных из золотой парчи платьях.

Другой покой, куда ввели нас потом, была дворцовая палата великого князя, в которой он принимает представления; в ней стены и пол были устланы нарядными коврами. Кругом сидели все одни только знатные бояре в своих золотых одеждах.

На престоле, возвышенном на три ступени и украшенном сверху донизу золотом, жемчугом и драгоценными камнями, сидел великий князь в царском убранстве: на голове имел золотой венец, выложенный алмазами, притом очень большими; в руке держал золотой скипетр, тоже убранный золотыми камнями; кафтан на нем был красный бархатный, сплошь шитый крупным жемчугом. На шее висело несколько дорогих камней, оправленных в золото и расположенных в виде цепи или ожерелья (бармы). На двух передних пальцах левой руки его было по большому золотому перстню со смарагдом. Впереди его на каждой стороне стояли по двое благородных мальчиков с московитскими секирами в белых бархатных платьях, по которым крест-накрест висели золотые цепочки. Тут господин посол сказал приветствие великому князю от римского императорского величества и представил подарки от императора, а также и от других лиц. Потом великий князь велел его спросить через переводчика, здоровым ли оставил он его брата христианского императора, и сказать, что он жалует его своим хлебом-солью.

После того, как приветствия кончились и императорская верющая грамота была вручена, господин посол ничего уже больше не говорил, и нас отвели из великокняжеской палаты в казнохранилище, где приняли от нас подарки его императорского величества и господина посла... Когда мы после представления воротились опять на наше Троицкое подворье, московитяне между тем накрыли у нас столы и лавки прекрасными коврами для обеда или пира, которым великий князь пожаловал господина посла. Спустя полчаса потом приехал великокняжеский кравчий[30] князь Андрей Андреевич Телятевский, и тотчас же за ним прислано 150 кушаний, все на серебряных блюдах, накрытых такими же блюдами. Кравчий велел подносить их вдруг одно за другим, потому что мы еще не садились за стол, и при каждом сказывал, что это за кушанье. Как только все они были поднесены господину послу по приказу кравчего, этот вместе с послом и дворянами сели за стол, затем уселись и некоторые другие московитяне, и тогда стали подавать кушанья и по порядку исправлять пир. Напитки, присланные великим князем для этого пира, были все разные: мед, мальвазия и вино. Пир продолжался до полуночи, а потом все разъехались по домам (Варкоч, с. 16–18).

Они проводили нас до великокняжеского дворца, украшенного настенными коврами и великолепными картинами; с правой стороны на высоком поставце стояла золотая и серебряная посуда в таком количестве и таких размеров, что нельзя и рассказать. При въезде нашем звонили в большой колокол, находящийся в середине двора и повешенный очень низко, не более чем на 15 локтей над землей. По обеим сторонам, начиная от нашей квартиры и вплоть до дворца, стояли мушкетеры с заряженными мушкетами (Какаш и Тектандер, с. 16).

Когда мы все вместе вошли в комнату, назначенную для приема, то оказалось, что трон стоял прямо против входа, посреди комнаты, возвышаясь на четыре ступени, а рядом с ним, по левую сторону, находилось еще другое украшенное кресло. Великий князь с сыном сидели на них. Его величество был в золотом венце и золотой парчовой одежде, доходящей до пят, и держал в руке жезл черного дерева, окованный червонным золотом, похожий на чекан, а сын его — в крапчатом платье, как будто бы одетый в рысью кожу. По обеим сторонам трона стояло по два гайдука с секирами в белом платье, а кругом сидели знатные советники, все великолепно одетые и в черных лисьих шапках (Какаш и Тектандер, с. 16–17).

Мы вошли в верхний ярус к царю по лестницам и сеням, уставленным по обеим сторонам густыми рядами стрельцов в блестящем вооружении и везде сплошь устланным коврами так тщательно, что нельзя было видеть даже самого маленького непокрытого уголка ни на полу, ни на стенах, ни на потолке. Во втором покое его помещения, довольно обширного и с каменными сводами, освещенного восковыми свечами и везде обитого богато вытканными бельгийскими и персидскими обоями, на очень высоком престоле, поставленном, по обыкновению, в углу у окна, восседал сам царь в нарядной шапочке, которая твердо сидела на голове от жемчуга и драгоценных камней, держа в правой руке скипетр, украшенный значительной величины алмазами; налево от него сидело на лавках немало бояр (Майерберг, с. 188).

Наши оба пристава поставили между собою посла, повели его в покой, где следовало быть столу, за ним пошли и мы все и сначала приведены были в комнату, где кругом по стенам стояли длинные столы, сделанные с тремя высокими ступеньками, как обыкновенно бывает у поставцов: все это было уставлено бесчисленными серебряными и золотыми кубками, так что и изобразить нельзя, а в Германии пожалуй что и не поверили бы. На низших ступенях стояли бесчисленные большие блюда и стаканы из хорошего золота, также и серебряный лев в его природной величине, несколько серебряных таких больших братин и чаш, что одному не впору было и совладать с ними, не то что употреблять их в качестве посуды для питья: все это было выставлено, чтобы показать нам великие сокровища и богатства. Вообще всего было вдоволь, кроме только одних тарелок, потому что у московитян, да и у самого великого князя, они совсем не в употреблении. В этом покое стояло несколько лиц, которые смотрели за серебром; это еще передняя комната, а потом только привели нас в другую, где быть столу; она четырехугольная, почти до 70 сажен в окружности, вверху и по стенам расписана и много украшена серебром и золотом, внизу на полу вымощена белым камнем с очень искусной резьбой. Посредине комнаты стоял толстый каменный столб или колонна, на которой лежал весь свод; кругом его на несколько ступеней возвышался устроенный поставец, на котором находилась разная серебряная и вызолоченная посуда... Комната... имела с трех сторон четыре большие окна: в ней сидели великий князь на высоком седалище, вделанном в стену и сплошь вызолоченном, за столом, который был на ступень выше других столов; великий князь одет был в кафтан из серебряной парчи, обшитый вокруг золотом, голову покрывала золотая московитянская шапочка, выложенная драгоценными каменьями, жемчугом, тем же украшался и воротник (ожерелье) около шеи. На двух передних пальцах правой руки было по большому смарагдовому перстню. Другие столы по стенам занимали его князья, знатные советники и те бояре, которые на представлении сидели в своих золотых платьях в передней комнате и великокняжеской палате. Не занят был только один стол налево от великого князя. Эти князья, советники и бояре сидели в своих, ничем не покрытых белых овчинных шубах с бобровою выпушкой и в черных лисьих шапках.

Когда мы вошли в этот покой и отдали почтение великому князю, посол тотчас же посажен был за вышеназванный стол налево от великого князя, за ним, на другой стороне стола, сели его сын и дворецкий, потом князь Андрей Дмитриевич Хилков и оба пристава, а тут и мы все. Только что уселись за стол, вошел маршалок, старик, а за ним шли по два в ряд, взявшись за руки, 50 знатных бояр, в качестве стольников: все они проходили мимо стола великого князя, представились ему и сейчас же вышли из комнаты. После того подали ему кушанье, а он между тем прислал послу кусок белого хлеба со своего стола и из своих рук, в знак пожалования. Такие же куски поданы были и нам всем, с извещением, что нас тем же жалует великий князь. Только что начав обедать, великий князь из особенной милости прислал послу кушанье со своего стола, также и каждому из придворных и приставов. Потом стольники, все в золотых кафтанах, а иные и в золотых цепочках крест-накрест, подали и на наш стол кушанья, все на золотых блюдах. Еще прежде того великий князь велел поднести господину послу в знак милости превосходного вина в чарке из чистого золота, усаженной дорогими камнями, также и каждому из сидевших за столом, все в золотых же чарках. Такая честь и жалование повторялись много раз за обедом, и каждый раз напитки были разные, но все в золотых чарках, а чарка, из которой пил господин посол, была усажена большими алмазами. У стола великого князя, на самой нижней ступени, стояло до 15 лиц, служивших ему за обедом. Перед столом двое подавали ему все напитки и кушанья, которые также и разрезали.

В продолжение пира наступил вечер, так что надобно было зажечь четыре серебряных паникадила, висевших вверху, из которых большее, против великого князя, было о двенадцати свечах, три другие — о четырех. Все свечи были восковые; около поставца, с обеих сторон его, стояли 18 человек, тоже с большими восковыми свечами: все это горело, как должно, и в комнате было очень светло. На наш стол тоже подали шесть больших восковых свечей, а подсвечники были яшмовые и хрустальные в серебряной оправе. В это же самое время великокняжеский кравчий позвал господина посла к великому князю, который, в знак особенной милости, подал ему из своих рук маленькую золотую чару, осыпанную дорогими каменьями, с превосходным напитком. Потом господин посол сел опять, а на наш стол поданы были три большие золотые братины, украшенные дорогими каменьями: самая лучшая из них была подана господину послу, а две другие — придворным, чтобы они пили из них вкруговую. Эти две чаши были такие большие, что одному едва было под силу поднести их ко рту.

Между тем как пили вкруговую, опять вошел в комнату маршалок и стольники, по двое в ряд, и стали перед столом великого князя, который и начал тогда жаловать их: на большом золотом блюде у него были маленькие пряженцы; каждому из стольников он подавал своей рукой по одному пряженцу; по их обычаю подача из рук великого князя считалось такой величайшей милостью, как будто Бог посылает им в награду с неба что-нибудь особенное.

При этом торжественном пире музыка не играла, потому что у них не в обычае. Но зато звонили в несказанное множество колоколов с кремлевских церквей, и этот звон раздавался по всей комнате. Лишь только милостивые подачи были розданы, кушанья со столов сняли, господин посол встал из-за стола, потом и мы также. Тогда великий князь потребовал к себе посла и подал ему из своих рук в другой раз золотую чару с дорогим медом. По его же требованию должны были подойти к нему и пятеро придворных, сын господина посла, дворецкий, господин фон Вальштейн, Штейнбах и Утман, и получили каждый из его рук по золотой чаре с медом; они делали это с таким уважением, что, приняв от него и выпивши чару, целовали у него руку. Когда чары были выпиты, он подозвал опять к себе господина посла, чтобы подать ему руку и проститься с ним. Вслед за послом подошли придворные дворяне, чтобы тоже подать ему свои и поцеловать его руку. После того пристава вышли с господином послом из комнаты, и мы поехали опять в наше помещение. На лестнице во дворце, когда мы спускались на двор, зажжены были большие плошки; посреди двора горели два больших огня. Когда же мы ехали домой, уже около 10 часов вечера, стрельцы с длинными ружьями все еще были выстроены по обеим сторонам: шестеро московитян, шедшие впереди лошадей, несли большие фонари со свечами, а перед господином послом шли 16 московитян с факелами и провожали нас до нашего помещения (Варкоч, с. 26–29).