Жизнь светского человека жестко регламентирована. Распорядок дня, туалеты, самый способ жизни — все подчинено строгому этикету. Особенно ярко в начале ХIХ века это проявлялось в Англии. Французский писатель-романтик Шатобриан, назначенный послом в Лондон, вспоминал: «День в Лондоне было принято проводить следующим образом: в шесть утра следовало отправиться за город на прогулку и там позавтракать; затем вернуться в Лондон для второго завтрака, затем — переодеться для прогулки по Бонд-стрит или Гайд-парку, затем снова переодеться для обеда, начинающегося в полвосьмого, еще раз переодеться для поездки в оперу и, наконец, в полночь переодеться в последний раз для вечера или раута. Сказочное житье! По мне, уж лучше галеры».

Жесткие правила не дают простора индивидуальности и потому неизбежно вызывают протест. В России появлялись замечательные чудаки и оригиналы, которые становились своего рода знаменитостями, а в Англии возник дендизм. Денди — не просто человек высшего общества, законодатель моды. «Дендизм — это вся манера жить, а живут ведь не одной только материально видимой стороной, — писал исследователь этого явления культуры Барбэ д'Оревильи. — Это — «манера жить», вся составленная из тонких оттенков». Пушкин говорил об Онегине, что он «как денди лондонский одет». Но денди, утверждает д'Оревильи, «это не ходячий фрак, напротив, только известная манера носить его создает дендизм. Можно оставаться денди и в помятой одежде...».

Барбэ д'Оревильи хорошо знал свой предмет. Его книга о дендизме увидела свет еще в 1844 году Он беседовал с Джорджем Брэммелем, знаменитым английским денди, знакомым Байрона и современником Пушкина. Брэммель прославился тем, что сделал искусством самый свой способ жизни. Можно сказать, что Брэммель стал изобретателем дендизма.

Денди — герой праздной элегантности. Он не стремится делать карьеру и уже этим обескураживает окружающих и привлекает к себе внимание. Он восстает против правил, принятых в обществе; в каком-то смысле он даже бунтарь, но его бунт — это дерзость воспитанного человека, дерзость на грани разрешенного; его поведение всегда вызов, но вызов элегантный. Он привлекает к себе внимание, раздражая общественное мнение. Денди — утонченный стилист, утверждающий свою индивидуальность всеми возможными способами. Его задача — привлечь к себе внимание, заставить говорить о себе. Лорд Спенсер явился в обществе во фраке, в котором не хватало одной фалды. История умалчивает, почему случился этот казус, зато запомнили, что дерзкий лорд отрезал вторую фалду своего фрака — так получился короткий жакет в талию, увековечивший имя своего изобретателя.

Как только короткие жакеты «спенсеры» стали привычными, денди, пишет д'Оревильи, «переступили все пороги дерзости, им больше ничего не оставалось. Они изобрели эту новую дерзость, которая так была проникнута духом дендизма: они вздумали, прежде чем надеть фрак, протирать его на всем протяжении, пока он не станет кружевом или облаком. Они хотели ходить в облаке, эти боги. Работа была очень тонкая, долгая, и для выполнения ее служил кусок отточенного стекла. Вот настоящий пример дендизма. Одежда тут ни при чем. Ее даже почти не существует больше».

«Дендизм, прежде всего, — именно поведение, а не теория или идеология», — замечает Ю. Μ. Лотман. Однако это поведение приобретало окраску романтического бунтарства. И это ярче всего, конечно, видно в манере одеваться. Проявляя массу фантазии и изобретательности, денди то являются, одетые с вызывающей элегантной простотой, то идут наперекор моде своего времени. «Когда в России княгиня Дашкова отказалась от румян, — пишет Барбэ д'Оревильи, — это было актом дендизма, быть может, даже крайнего, ибо ее поступок был проявлением самой бесчинной независимости». И пояснял: «В России румяный — то же, что красивый, и в XVIII веке нищие на углах улиц не решились бы просить милостыню, не нарумянившись». И это тем более любопытно, что денди-женщин история не знает.

Онегин в театре наводит лорнет на ложи незнакомых дам. «Оскорбительная для света манера держаться, «неприличная» развязность жестов, демонстративный шокинг — все формы разрушения светских запретов воспринимались как поэтические. Такой стиль жизни был свойствен Байрону», — писал Лотман. В начале XIX века лорнет, даже очки были признаком щеголя. Александр I был близорук, но очень стеснялся носить очки. «В самом деле, — вспоминала одна светская дама, — я заметила, что император наблюдал за нами при помощи маленькой лорнетки, которую он всегда прятал в рукаве своего мундира и часто терял». П. А. Вяземский рассказывал о московском главнокомандующем, который срывал очки с молодых людей со словами: «Нечего вам здесь так пристально разглядывать!» Этого было достаточно, чтобы вызвать бунт. Московские шутники провели по бульварам кобылу в очках и с надписью: «А только трех лет!» И все это было совершенно в стиле денди, ведь общественный порядок никто не нарушал! «Таким образом, — пишет Барбэ д'Оревильи, — одно из следствий дендизма и одна из его существенных черт, лучше сказать, его главная черта, состоит в том, чтобы поступать всегда неожиданно, так чтобы ум, привыкший к игу правил, не мог этого предвидеть, рассуждая логически». И заключает: «Всякий денди — человек дерзающий, но, дерзая, знающий меру и умеющий вовремя остановиться».

Парадокс существования денди заключается в том, что он нарушает правила, одновременно подчиняясь им. Его трудно «поймать». Герой пушкинского «Романа в письмах» описывает механизм дендистской наглости: «Мужчины отменно недовольны моею fatuité indolente[9], которое здесь еще новость. Они бесятся тем более, что я чрезвычайно учтив и благопристоен, и они никак не понимают, в чем именно состоит мое нахальство, хотя и чувствуют, что я нахал».

Характерный признак бытового дендизма — элегантная поза разочарования и пресыщенности. Таков Печорин у Лермонтова, с его безукоризненным бельем, аристократическими манерами и равнодушием, быть может, напускным; таков и герой пушкинской повести «Барышня-крестьянка»: «Легко вообразить, какое впечатление Алексей должен был произвести в кругу наших барышень. Он первый перед ними явился мрачным и разочарованным, говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; сверх того носил он черное кольцо с изображением мертвой головы».

В Россию разочарованность пришла с увлечением Байроном. Пушкин называет это английским сплином или русскою хандрой, которая овладела понемногу Онегиным. Впрочем, когда мода на разочарованность и усталость стала в Англии общей, денди опять изменили линию своего поведения. Ша-тобриан писал: «В 1822 году щеголю полагалось иметь вид несчастный и болезненный, непременным атрибутом его почитались: некоторая небрежность в одежде, длинные ногти, неухоженная бородка, выросшая как бы сама собой, по забывчивости скорбящего мученика; прядь волос, развевающаяся по ветру, проникновенный, возвышенный, блуждающий и обреченный взгляд, губы, кривящиеся от презрения к роду человеческому, байроническое сердце, томящееся скукой, исполненное отвращения к миру и ищущее разгадки бытия.

Нынче все переменилось: денди должен держаться победительно, непринужденно и дерзко; должен тщательно следить за своим туалетом, носить усы или бородку, подстриженную ровным полукругом, словно «мельничный жернов» королевы Елизаветы или сверкающий солнечный шар; щеголяя гордым и независимым нравом, он не снимает шляпы, разваливается на диванах, протягивает длинные ноги чуть не в лицо дамам, которые обступают его, обмирая от восхищения; если ему случается ехать верхом, он не расстается с тростью, которую держит прямо, как свечку, и не обращает ни малейшего внимания на коня, очутившегося под ним как бы по недоразумению. Ему необходимо пребывать в добром здравии и иметь пять или шесть упоительных привязанностей».

Впрочем, денди не может всерьез увлекаться: Онегин в ответ на признание Татьяны говорит о своем разочарованном сердце и неспособности любить; Печорин ужасает доброго Максима Максимовича, рассмеявшись ему в лицо, когда старик стал утешать его после гибели Бэлы... Это не бесчувственность, это дендизм. Денди помнит правило Макиавелли: «Мир принадлежит холодным умам». Главная задача денди — производить впечатление, его главная и единственная страсть — тщеславие, власть над окружающими. И настоящий денди добивается этой власти всеми возможными средствами. Любой раут, любой бал интересен только в том случае, когда там наш герой. Сначала денди довольствовался произведенным впечатлением и даже удостаивал дам своим вниманием, танцевал, но потом... «Он оставался лишь несколько минут при входе на бал; пробегал его взглядом, произносил свое суждение и исчезал, применяя таким образом знаменитый принцип дендизма «оставайтесь в свете, пока вы не произвели впечатления, лишь только оно достигнуто, удалитесь», — писал д'Оревильи. — С этим блеском в жизни, с этой властью над мнениями, с этой цветущей молодостью, лишь удваивающей славу, с этим обликом, обольстительным и жестоким, исторгающим у женщин проклятие обожания, он должен был неминуемо вызывать противоречивые страсти — глубокую любовь, неутолимую ненависть...»

Денди ироничен. Высмеивает он метко — его суждений опасаются. «Ирония, — пишет д'Оревильи, — тот гений, который освобождает от необходимости обладать другими гениями. Она придает человеку вид сфинкса, заинтересовывающий, как тайна, и беспокоящий, как опасность». В полуапокрифи-ческой биографии Пушкина известен такой эпизод: он беседует с девицей Еропкиной, которая искренно считает, что поэт посвящает ее в тайны возникновения стихов (чего Пушкин никогда не делал даже в разговоре с близкими друзьями). Мемуаристка рассказывает об этом с восторгом, не замечая, что поэт смеется над нею: «Пушкин стал с юмором описывать, как его волшебница-муза заражается общею ленью. Уж не порхает, а ходит с перевальцем, отрастила себе животик и «с высот Линдора перекочевала в келью кулинара». А рифмы — один ужас! (Он засыпал меня примерами, всего не упомнишь.)

— Пишу «Прометей», а она лепечет «сельдерей». Вдохновит меня «Паллада», а она угощает «чашкой шоколада». Появится мне грозная «Минерва», а она смеется «из-под консерва». На «Мессалину» она нашла «малину», «Марсу» подносит «квасу», «божественный нектар» — «поставлен самовар»... Кричу в ужасе «Юпитер», а она — «кондитер».

Откровенная насмешка прикрыта такой утонченной вежливостью, что обличить насмешника нелегко. «Искусство дендизма создает сложную систему собственной культуры, которая внешне проявляется в своеобразной «поэзии утонченного костюма», — пишет Ю. Μ. Лотман. — Между поведением денди и разными оттенками либерализма 1820-х годов были пересечения. В отдельных случаях, как это имело место, например, с Чаадаевым или с князем П. А. Вяземским, эти формы общественного поведения могли сливаться».

Это наводит на мысль, что природа дендизма, в частности восприятия этого явления в России в 1820-х годах, не так проста. Быт как бы служит зеркалом гораздо более сложных явлений.

Приехав в Париж, я тотчас решил избрать определенное «амплуа» и строго держаться его, ибо меня всегда снедало честолюбие и я стремился во всем отличаться от людского стада. Поразмыслив как следует над тем, какая роль мне больше всего подходит, я понял, что выделиться среди мужчин, а следовательно, очаровывать женщин, я легче всего сумею, если буду изображать отчаянного фата. Поэтому я сделал себе прическу с локонами в виде штопоров, оделся нарочито просто, без вычур (к слову сказать, человек несветский поступил бы как раз наоборот) и, приняв чрезвычайно томный вид, впервые явился к лорду Беннингтону.

Он сказал: «У вас вид настоящего парижанина!» В самом деле, мой костюм, хотя и дешевый по вине моего, с позволения сказать, отца, отличался той приятной для глаза небрежностью, которая изобличает молодого человека, привыкшего хорошо одеваться и вращаться в элегантном обществе.

Одевался он (Чаадаев. — Н. Μ.), можно положительно сказать, как никто. Нельзя сказать, чтобы одежда его была дорога (хотя разным портным, сапожникам, изящных дел мастерам и тому подобным лицам он платил очень много и гораздо больше, нежели следовало, беспрестанно меняя платье, а иногда и просто по привычке без всякого толка тратить деньги); напротив того, никаких драгоценностей, всего того, что зовут bijou[10], на нем никогда не было. Очень много я видел людей, одетых несравненно богаче, но никогда, ни после, ни прежде, не видел никого, кто был бы одет прекраснее и кто умел бы с таким достоинством и грацией своей особы придавать значение своему платью. Я не знаю, как одевался мистер Бреммель и ему подобные, и потому удержусь от всякого сравнения с этими исполинами всемирного дендизма и франтовства, но заключу тем, что искусство одеваться Чаадаев возвел почти на степень исторического значения.