«Мода, которой престол в Париже и которая, по-видимому, так своенравно властвует над людьми, сама, в свою очередь, слепо повинуется господствующему мнению в отчизне своей, Франции, и служит, так сказать, ему выражением, — вспоминал Ф. Ф. Вигель. — При Людовике XIV, когда он Францию поставил с собой на ходули, необъятные парики покрывали головы, люди как бы росли на высоких каблуках, и огромные банты с длинными, как полотенца из кружев, висящими концами прикреплялись к галстукам; женщины тонули в обширных вертюгаденах, с тяжелыми накладками, с фижмами и шлейфами; везде было преувеличение, все топорщилось, гигантствовало, фанфаронило. При Людовике XV, когда забавы и Амуры сменили Славу, платья начали коротеть и суживаться, парики понижаться и наконец исчезать: их заменили чопорные тупеи, головы осенились «голубиными крылышками», ailes de pigeon. При несчастном Людовике XVI, когда философизм и американская война заставили мечтать о свободе, Франция от свободной соседки своей Англии перенесла к себе фраки, панталоны и круглые шляпы...»

История — глазами моды... Костюмы XVIII века очень нарядны. Мужской костюм состоял из камзола, шитого из разных материй малинового или зеленого цвета, — темных цветов не носили, только штаны — кюлоты (до колен) могли быть сшиты из черного атласа. Камзолы расшивали золотом и разноцветными шелками, башмаки украшали пряжками, усыпанными драгоценными камнями, пуговицы были настоящее произведение ювелирного искусства. При этом наряде носили белые шелковые чулки, белье тонкого голландского полотна, манжеты — шитые или кружевные. Современники рассказывали такой анекдот о богаче екатерининского времени канцлере князе Куракине, которого называли «бриллиантовый князь»: «Куракин был большой педант в одежде: каждое утро, когда он просыпался, камердинер подавал ему книгу вроде альбома, где находились образчики материй, из которых были сшиты его великолепные костюмы, и образцы платья; при каждом платье были особенная шпага, пряжки, перстень, табакерка и т. д. Однажды, играя в карты у императрицы, князь внезапно почувствовал дурноту: открывая табакерку, он увидал, что перстень, бывший у него на пальце, совсем не подходит к табакерке, а табакерка не соответствует остальному костюму. Волнение его было настолько сильно, что он с крупными картами проиграл игру; но, к счастью, никто, кроме него, не заметил ужасной небрежности камердинера».

А между тем этот человек был одним из самых образованных людей своего времени и совсем не глуп!

Дамы не отставали от мужчин. Роскошные платья шили из бархата, штофа, атласа, обшивали блондами, накладками из флера и дымки, серебряной и золотой бахромой. И у мужчин, и у женщин в костюме обязательно присутствовала деталь, которую особо отмечала старая москвичка Елизавета Петровна Янькова, больше известная как «бабушка Благово»: «Теперь многие даже и не поймут, что такое красные каблуки. Не все ли равно, что красные, что черные — это одна только мода. Может, кто и, не зная, нашивал красные каблуки, но, конечно, не таковы были Юсупов, Куракин и подобные им. Они понимали значение и потому-то и продолжали вопреки моде одеваться и обуваться по-своему.

Красные каблуки означали знатное происхождение; эту моду переняли мы, разумеется, у французов, как и всякую другую; там, при версальском дворе, при котором-то из их настоящих последних трех королей, вошло в обычай для высшего дворянства ходить на красных каблуках. Это очень смешное доказательство знатности переняли и мы, и хотя сперва над этим посмеивались и критиковали, однако эту моду полюбили и у нас, в особенности знатные царедворцы: разве им можно не отличаться от простого народа?»

Французская революция принесла большие изменения. Дамы отбросили фижмы, пудреные парики и шлейфы. Жозефина, супруга первого консула Бонапарта, ввела в моду античные туники и легкие сандалии или атласные туфельки. В нарядах отражалось равнение на античные добродетели и римские доблести. Даже прически подражали строгой простоте античных форм. Ф. Ф. Вигель смеялся над глупым подражанием: «Что касается до женщин, то все они хотели казаться древними статуями, с пьедестала сошедшими: которая оделась Корнелией, которая Аспазией... И право, было недурно: на молодых женщинах и девицах все было бы так чисто, просто, свежо; собранные в виде диадемы волосы так украшали их молодое чело. Не страшась ужасов зимы, они были в полупрозрачных платьях, кои плотно обхватывали гибкий стан и верно обрисовывали прелестные формы; поистине казалось, что легкие Психеи порхают на паркете. Но каково же было пожилым и дородным женщинам? Им не так выгодно было выказывать формы; ну, что ж, и они также из русских Матрен перешли в римские матроны».

Однако ради справедливости стоит сказать, что до России эти моды дошли не сразу. Варвара Николаевна Головина, придворная дама Екатерины II, посетившая Францию во время революции, вспоминала: «Только в Нанси и Mo заметила я революционный дух. Отправившись гулять в одном из этих городов, пока меняли лошадей, я встретила двоих-троих молодых людей, которые принялись кричать:

— Ого-го! Теперь уже не носят шлейфов, потому что нет больше пажей, чтобы их поддерживать!

— Ошибаетесь, господа, — отвечала я, — я не француженка, а русская, а мы не проливали крови наших государей!

Они замолчали и поспешно удалились».

Мода становилась знаком политических пристрастий. Французская революция не на шутку испугала Екатерину II, а ее сын Павел, едва вступив на престол, принялся бороться с «французской заразой» и одним из первых указов запретил... круглые шляпы. Такая борьба и развеселила, и рассердила современников. Вигель пишет: «Одно поразило меня тогда в Киеве: новые костюмы. Казня в безумстве не камень, как говорит Жуковский о Наполеоне, а платье, Павел вооружился против круглых шляп, фраков, жилетов, панталон, ботинок, сапогов с отворотами, строго запретил носить их и велел заменить однобортными кафтанами со стоячим воротником, треугольными шляпами, камзолами, коротким нижним бельем и ботфортами. В столицах уже давно успели привыкнуть к сей уродливости, а к нам в деревню или приказание не дошло, или оно в ней не исполнялось».

Ему вторил Н. И. Греч: «Жесточайшую войну объявил император круглым шляпам, оставив их только при крестьянском и купеческом костюме. И дети носили треугольные шляпы, косы, пукли, башмаки с пряжками».

А может быть, недаром такое пристальное внимание к костюму? Быстро меняющаяся мода — не только причуда щеголей, но и знак социальной принадлежности человека. Например, Петроний в «Сатириконе» говорит, что при отпущении раба на волю он получал право надеть шляпу, знак свободы. Вступив на престол в 1796 году, сорокалетний император хочет стереть в памяти современников прошедшее царствование, он делает все наоборот: освобождает тех, кто был сослан, меняет указы и распоряжается, чтобы общество выглядело иначе, чем при Екатерине: жилеты велено заменить камзолами, запрещены башмаки с пряжками, большие шейные платки, дамам запрещено носить на поясе и через плечо разноцветные ленты, украшенные блестками, потому что они похожи на орденские.

Павел строго карал за нарушения и вольнодумство в одежде. Особенно это касалось военных мундиров, где не только офицеры, но и солдаты должны были самым тщательным образом следить за сиянием мундирных пуговиц и своей прической. Шарль Массон, француз, бывший при русском дворе и оставивший свои «Секретные записки», писал: «Старый оригинал фельдмаршал Суворов, получив приказание ввести эти новшества и небольшие палочки для измерения косичек и буклей, сказал: «Пудра не порох, букли не пушка, а косички — не штыки». Эти остроумные и осмысленные слова, которые по-русски звучат как рифмованная пословица, переходили из уст в уста и были тем истинным основанием, которое побудило Павла вызвать к себе Суворова и отправить его в отставку».

В. Н. Головина вспоминала, что «Павел ввел не только среди военных, но и среди придворных самую суровую дисциплину: опоздание на одну минуту наказывалось арестом, а большая или меньшая тщательность в прическе мужчин часто служила поводом к их изгнанию или к фавору. Представляться ему нужно было не иначе как в костюме времен Петра III». Человек так устроен, что насилие в одежде переживает как самое бесцеремонное вмешательство в его личную жизнь. «Это, конечно, безделицы, — писал в своих воспоминаниях Н. И. Греч, но они терзали и раздражали людей больше всякого притеснения». Может быть, поэтому, как только Павла не стало, на улицах Петербурга появились запрещенные шляпы. Вигель вспоминал: «Первое употребление, которое сделали молодые люди из данной им воли, была перемена костюма: не прошло двух дней после известия о кончине Павла, круглые шляпы явились на улицах; дня через четыре стали показываться фраки, панталоны и жилеты, хотя запрещение с них не было снято; впрочем, и в Петербурге все перерядились в несколько дней. К концу апреля кое-где еще встречались старинные однобортные кафтаны и камзолы, и то на людях самых бедных. В военном мундире сделаны перемены гораздо примечательнейшие: широкие и длинные мундиры перешиты в узкие и через меру короткие, едва прикрывающие грудь; низкие отложные воротники сделались стоячими и до того возвысились, что голова казалась в ящике, и трудно было ее поворачивать. Перешли из одной крайности в другую, и все восхищались новой обмундировкой, которая теперь показалась бы странною. Со времен Петра Великого зеленый цвет был национальным в русской армии, но до Павла употреблялся один только светлый; преемник сохранил введенный им темно-зеленый цвет».

Как всегда, люди пожилые оставались верны модам времен своей молодости. Е. П. Янькова вспоминала: «Батюшка до кончины своей носил французский кафтан синего цвета, всегда белое жабо, белый пикейный камзол, чулки и башмаки. Он носил парик и пудрился и только за год до смерти снял парик и стал седым старичком». Другая мемуаристка, Екатерина Сабанеева, вспоминала о своем двоюродном деде Григории Ильиче Раевском: «Он ни за что не хотел следовать новейшим модам, но одевался по последней моде своей юности. Сюртуки его были очень длинны, жабо и манжеты больших размеров и ослепительной белизны. Редко можно было встретить такого изящно-красивого старца, каков был Раевский...»

Война 1812 года все перевернула. Французские моды теперь выглядели непатриотично, французских модисток выгнали из Москвы. Что теперь делать? Других платьев не выдумали, как одеваться? Вигель вспоминал: «Всю осень, по крайней мере, у нас, в Пензе, в самых мелочах старались выказывать патриотизм. Дамы отказались от французского языка. Многие из них, почти все, оделись в сарафаны, надели кокошники и повязки; поглядевшись в зеркало, нашли, что наряд к ним очень пристал, и не скоро с ним расстались». П. А. Вяземский вспоминал о княгине Голицыной, знаменитой Princesse Nocturne[8]: «События 1812 года живо расшевелили патриотическую струну княгини. Помнится, вскоре после окончания войны явилась она в Москве, на обыкновенный бал Благородного Собрания, в сарафане и кокошнике, оплетенном лаврами. Невозмутимо и с некоторой храбростию прохаживалась она по зале и посреди дам в обыкновенных бальных платьях; с недоумением, а может быть, и насмешливым любопытством смотрели они на эту возрожденную Марфу Посадницу. Во всяком случае, эти барыни худо понимали, что это значит». Впрочем, все новое — это хорошо забытое старое: ведь впервые русский костюм при дворе ввела Екатерина II. Вслед за бабкой Николай I объявит русский сарафан с кокошником официальным придворным платьем. Конечно, сарафан стилизованный, из парчи и бархата, и кокошник расшит драгоценными камнями. Этот наряд стал как бы частью официальной формулы русского самодержавия: православие, самодержавие и народность.

В 1817 году Пушкин окончил Лицей и наконец оказался на свободе, в Петербурге. Какие моды застал поэт в столице? Вяземский вспоминал: «Были отменены короткие штаны при башмаках с пряжками, отменены и узкие в обтяжку панталоны с сапогами поверх панталонов; введены в употребление и законно утверждены широкие панталоны с гульфиком впереди, сверх сапогов или при башмаках на балах». Н. Ф. Павлов, описывая это время в повести «Аукцион», так изображает своего героя: «Помада новейшего изобретения поставила стоймя зыбкий локон хохла, и великолепный узел черного атласного галстука прилег к высокой груди».

Изображая день своего героя Онегина, Пушкин пишет:

«В описываемую эпоху на улицах Петербурга попадались и модные на головах «боливары», это были шляпы необычайной величины, не сняв такой шляпы, трудно было пройти в узкую дверь; но были также гулявшие на улице, усвоившие себе привычку ходить с непокрытой головой. К таким принадлежали приезжавшие по торговым делам англичане из секты квакеров: они ходили по улицам без шляп в силу того, что снимание шляп перед кем бы то ни было им было запрещено, — писал знаток старого Петербурга Μ. И. Пыляев. — Молодые модники ходили зимой в белых шляпах и при самых бледных лучах солнца спешили открыть зонтики; светские кавалеры тех времен носили из трико в обтяжку брюки и гусарские с кисточками сапожки; жабо у них было пышное, шляпа горшком, на фраках — ясные золотые пуговицы, воротники в аршин. У часов висели огромные печати на цепочках, у других виднелись небольшие серьги в ушах: обычай носить серьги у мужчин явился с Кавказа, от грузин и армян, нередко тоже протыкали уши мальчикам, по суеверию, от некоторых болезней. Мода на серьги особенно процветала у военных людей в кавалерийских полках, и трудно поверить, что гусары прежних лет, «собутыльники лихие», все следовали этой женской моде, и не только офицеры, но и солдаты носили серьги. Первый восстал на эту моду генерал Кульнев, командир Павлоградского гусарского полка: он издал приказ, чтобы все серьги из ушей были принесены к нему. Уверяют, что известная пословица — для милого дружка и сережка из ушка — придумана в то время солдатами. Лет пятьдесят тому назад не считалось странным белиться и румяниться, и иной щеголь так изукрашивал себе лицо румянами, что стыдно было глядеть на него. Военные ходили затянутыми в корсеты: для большей сановитости штаб-офицеры приделывали себе искусственные плечи, на них сильнее трепетали густые эполеты. Волокиты того времени ходили с завитыми волосами, в очках и еще с лорнетом, а также и с моноклем; жилет непременно бывал расстегнут, а грудь — в батистовых брыжах. В конце сороковых годов типом для наряда щеголя считался актер, игравший роли первых любовников... Первые любовники описанной эпохи ходили на улицу и на публичные гулянья в венгерке оливкового цвета и с красным шарфом на шее. Шиком в то время считалось только менять часто шарфы, а не платья. Молодые театралы, подражая актерам, являлись тоже на улицах в таком наряде. Нынешние брюки сверх сапог вошли в моду тоже в начале царствования императора Николая I; перенял эту моду Петербург у приезжавшего тогда в наш город герцога Веллингтона, генерал-фельдмарша-ла английской и русской армий. Такие брюки стали называть 'Веллингтонами». Знаменитый сподвижник Александра I ввел у нас и узкий длинный плащ без рукавов, называемый тогда воротником (cools)».

Журналы без модных страничек продавались хуже, чем те, в которых публиковали модные картинки. Серьезный журнал «Московский телеграф» прикладывал к каждому номеру не только картинку, но и рассказы о модных обычаях. В 1825 году журнал сообщал, что дамы теперь носят не два браслета, как прежде, но несколько браслетов на правой руке и один на левой. Ожерелье теперь тоже носят не одно, но несколько или одно широкое, часто из пяти медальонов, скрепленных пучками золотых роз. «Веера в страшной моде: обыкновенно дамы носят их за поясом. Другая необходимость — маленький альбом, в котором записывают ангажированье: это записка победы».

В 1834 году женился молодой граф Μ. Д. Бутурлин; он с удивлением описывает в своих мемуарах наряд юной москвички, ее сборы на бал: «Вместо не появившихся еще тогда кринолинов были турнюры, сиречь одно или два полотенца, которые впихивались под платье, но только сзади, на той части тела, что из вежливости мы назовем сидением. И отчего она оттопыривалась, как по рисункам оно бывает у готтентоток (в натуральном, конечно, виде) или у ордынских баранов с курдюками. Эта процедура впихивания полотенца и прикалывания его, чтобы оно не спадало, очень меня забавляла, когда жена моя одевалась на бал. Талии были очень длинные (то есть низкие), а платья короткие. Для головной уборки существовал еще с 20-х годов Аполлонов узел (noeud d'Apollon). Это был действительно узел или широкий бант из поддельных волос, вышиною не менее, конечно, четверти аршина; он втыкался вместе (кажется) с гребнем на самой середине макушки головы; от висков же к глазам закручивались и приклеивались к лицу гуммиарабиком тоненькие крючочки из собственных волос, называемые акрошерами (acroche-coeur). Несмотря на все это искажение, красота брала свое, и вовсе не к лицу причесанная головка кружила множество голов».

Сопоставляя свет с маскарадом, И. А. Крылов писал в своем журнале «Почта духов»: «Я не знаю, для того ли они наряжаются таким образом, чтобы показать себя в настоящем своем виде по расположению своих душ, сходствующих, может быть, с тою приемлемою ими безобразностию; или, что они любят быть неузнаваемыми и казаться всегда в другом виде, нежели каковы они есть в самом деле. Если сие замечание справедливо, то можно сказать, что сей свет есть не что иное, как обширное здание, в котором собрано великое множество маскированных людей, из коих, может быть, большая часть под наружною личиною в сердцах носит обман, злобу и вероломство».

— Знаете ли вы Вяземского? — спросил кто-то графа Головина.

— Знаю! Он одевается странно.

Поди, после гонись за славой! Будь питомцем Карамзина, другом Жуковского и других ему подобных, пиши стихи, из которых некоторые, по словам Жуковского, могут называться образцовыми, а тебя будут знать в обществе по какому-нибудь пестрому жилету или широким панталонам!

Надо думать, что граф Петр Андреевич Бутурлин был не из последних щеголей того времени, судя по тому, что он посылал свое белье в Париж для стирки: роскошь недешевая при тогдашних плохих способах сообщения с чужими краями.

Когда в 1835 году в Вене собиралась она (княгиня Голицына, потом гр. Разумовская. — H. Μ.) возвращаться в Россию, просила она проезжавшего через Вену приятеля своего, который служил в Петербурге по таможенному ведомству, облегчить ей затруднения, ожидавшие ее в провозе туалетных пожитков.

— Да что же намерены вы провезти с собою? — спросил он.

— Безделицу, — отвечала она, — триста платьев.

П. А. Вяземский. Старая записная книжка