Впервые клубы появились в Великобритании. Слово клуб иногда связывают с саксонским clubbe — палка, но чаще считается основным значение складчина, доля; наконец, еловом клуб стали называть собрание, а также дом, где эти собрания происходят.

В 1783 году в Москве возникло частное общество, которое именовало себя Московским Благородным собранием. 19 декабря 1784 года Московское Благородное общество купило для собрания дом, который был окончательно закреплен за ним 11 февраля 1793 года именным рескриптом Екатерины II. Так в Москве появился дом Дворянского собрания, который скоро стал средоточием беззаветного московского веселья, «куда люди свободные съезжались наслаждаться приятностями общества». «Благопристойность, учтивость и скромное поведение, свойственное благородному воспитанию, строго наблюдаются в Обществе, где присутствие прекрасного пола составляет первейшее его украшение и требует, чтобы всеми сохраняемо было должное уважение к каждой оного особе. От него Общество наше заимствует весь свой блеск, коим всегда и везде оно славилось. И потому всякое нарушение правил благопристойности да послужит ко стыду нарушителя», — говорилось в правилах Общества.

Членами Дворянского собрания могли быть по уставу все дворяне, достигшие семнадцати лет, и дворянки не моложе шестнадцати. Сезон открывался в октябре, а закрывался в мае. «Члены в Собрание могут входить без шпаг, тростей же при себе не носят, кроме старых людей, имеющих оные для подпоры, — писали в клубном уставе. — Танцевать же в сапогах и шпорах никто не должен». Клубным днем считался вторник — по вторникам бывали великолепные балы, так что даже Потемкин почитал свои праздники не такими роскошными. Эти балы называли «ярмарками невест»: в Москву в конце лета помещики из окрестностей и соседних губерний привозили своих дочек на выданье и нередко устраивали их судьбу. На таком балу была сосватана и пушкинская Татьяна Ларина.

Во время Великого поста вместо балов в клубе по вторникам происходили «собрания с вечерним столом, начиная оные со второй недели до Страстной, в которые дни, буде представится возможность, за неимением в Москве знатных виртуозов, имеет быть по вечерам во время беседы обоего пола членов и посетителей вокальная или инструментальная музыка, какую собрать будет возможно».

Москвичи считали своей покровительницей Екатерину II. В 1805 году в зале Благородного собрания был установлен бюст императрицы. Вообще клубы, или, как их тогда называли, «клобы», стали входить в моду при Екатерине. В Петербурге в 1770–1795 годах было основано семь клубов, но самым «степеннейшим» из них был Английский.

Первый в России Английский клуб был открыт 1 марта 1770 года в Петербурге богатым банкиром Гарнером. Сначала членов было не более пятидесяти, но уже через сорок лет Английский клуб считался самым аристократическим и насчитывал более 300 членов, среди которых были первые лица государства. Вскоре Английский клуб появился и в Москве. Но вступивший на престол Павел запретил все общественные собрания. Рассказывали как анекдот, что, когда прусский купец Ширмер просил у Павла позволения учредить общество, «в коем гражданские чиновники, ученые, купцы и художники могли собираться вместе», Павел велел арестовать неосторожного иноземца и целый месяц — в январе 1801 года — держал его на хлебе и воде, а затем выслал за границу.

Как только на престол взошел Александр I, Английские клубы и другие собрания были вновь разрешены. Аристократический Английский клуб отличался от Дворянского собрания многими строгостями и ограничениями. В клуб принимали только мужчин. Для того чтобы стать членом клуба, мало было быть только дворянином и уплатить членский взнос. Имя нового члена заранее оглашалось в клубе, и, если кто-нибудь знал за этим человеком какие-либо неблаговидные поступки и мог доказать основательность своих обвинений, вопрос об избрании такого человека снимался сразу. Если же никто кандидатуру не отклонил, члены клуба голосовали за его принятие — каждый по выбору клал за него белый или черный шар. Быть членом Английского клуба — значит быть принятым в самое избранное общество. Князь Чернышев и граф Клейнмихель, всесильный министр Николая I, напрасно добивались чести быть принятыми в Английский клуб; напротив, когда после долгой опалы в Москве появился Алексей Петрович Ермолов, ему без баллотировки поднесли звание почетного члена Английского клуба.

Во главе клуба стояли старшины, которые выбирались из самых почтенных и уважаемых членов клуба. Старшины утверждали устав клуба, вели хозяйство, назначали казначея и следили затем, чтобы деньги клуба тратились разумно. Они же решали, какой дом нанимать для помещения Английского клуба. В 1802 году в Москве Английский клуб помещался в доме Гагариных за Страстным монастырем; в пожаре 1812 года это здание сгорело, и клуб, оставшись без пристанища, вынужден был переходить с места на место: арендовали дом Бенкендорфа на Петровском бульваре, недолго размещались в доме Муравьева на Большой Дмитровке, где потом была Школа колонновожатых, а с 22 апреля 1831 года заняли вновь отстроенный под нужды клуба дом Разумовской на Тверской, где Английский клуб существовал до революции 1917 года. Здесь бывал Пушкин.

Впрочем, политические разговоры хотя и велись в клубе — как быть без политики в среде умных мужчин? — но были запрещены уставом. Чем же занимались мужчины в столь закрытом заведении? Они могли, например, почитать газеты. В 1803 году в московском клубе выписывали русских газет и журналов на 89 рублей, иностранных — на 709 рублей. За сохранностью газет и журналов строго следили. Когда один из членов клуба взял домой две книги русских журналов и на следующий день принес их обратно, этот случай записали в журнал старшин, а провинившийся должен был в качестве штрафа заплатить цену годового комплекта обоих изданий — 70 рублей ассигнациями, огромные деньги. Впрочем, чтение газет было далеко не главное дело, ради которого ездили в Английский клуб.

«Кто-то из собеседников употребил выражение: «Надо заниматься делом». — «Каким делом? — заметил Иван Иванович Дмитриев. — Это слово у разных людей имеет разное значение. Вот, например, Вяземский рассказывал мне на днях, что под делом разумеют официанты Английского клуба. Он объехал по обыкновению все балы и все вечерние собрания в Москве и завернул наконец в клуб читать газеты. Сидит он в газетной комнате и читает. Было уже поздно — час второй или третий. Официант начал около него похаживать и покашливать. Он сначала не обратил внимания, но наконец, как тот начал приметно выражать свое нетерпение, спросил: «Что с тобою?» — «Очень поздно, ваше сиятельство». — «Ну так что же?» — «Пора спать». — «Да ведь ты видишь, что я не один и вон там играют еще в карты». — «Да те ведь, ваше сиятельство, дело делают!»

Карты завелись в Английском клубе сразу же по его учреждении. И хотя правительство всячески старалось, чтобы в клубе не было азартных игр, способных разорить почтенных членов, это не всегда удавалось. В поденных записях клуба читаем: «1824. Ноября 12-го баллотировано предложение господ старшин, что игра экарте, усилившись до такой степени, что, вышед из границ умеренности, делается неприличною для такого общества, как Английский клуб, и потому может ли долее существовать в клубе или нет? По баллотировке предложение отвергнуто».

На этот раз — при всей демократичности устава клуба — власти запретили игру. Генерал-губернатор Д. В. Голицын лично обратился с письмом к старшинам клуба, утверждая, что баллотировка была неполная и, как господа члены убедились, что «сия игра подходит ближе к азартной, нежели к коммерческой определенной игре, следовательно может увлекать иногда неосторожных, я нахожу себя обязанным покорно просить вас, милостивые государи, дабы оную игру исключить, подобно игре макао или так называемой курочки...».

Особой заботой старшин Английского клуба был ресторан. Обеды и ужины клубные стоили дорого, но зато здесь всегда было избранное общество, а для людей неженатых клуб заменял домашний уют.

«Известно, что баснописец Крылов любил хорошо поесть и ел очень много. Садясь за стол в Английском клубе, членом которого он был до самой смерти, Иван Андреевич подвязывал салфетку себе под самый подбородок и обшлагом стирал с нее капли супа и соуса, которые падали на нее. От движения салфетка падала, но он не замечал и продолжал обшлагом тереть по белому жилету, который он носил почти постоянно, и по манишке. Каждого подаваемого блюда он клал себе на тарелку столько, сколько помещалось.

По окончании обеда он вставал и, помолившись на образ, постоянно произносил:

— Много ли человеку надо?

Это возбуждало общий хохот его сотрапезников, видевших воочию, сколько надобно Крылову».

Старшины клуба входили во все подробности клубной жизни. Не только качество обедов подлежало их пристальному вниманию, но и содержание клубной прислуги. Честь Английского клуба требовала, чтобы прислуга была прилично одета и размещена по-человечески. Когда у официантов появились семьи, клуб за свои деньги снял для части прислуги комнаты в гостинице, но записал в уставе, что работать должны только неженатые, а если женатые, то те, у которых есть уже квартира. «1828. Декабря 20-го дня в журнале господ старшин записано: призвав в контору кухмистера Власа Осипова, объявить замечание господ старшин, что ученики его недостаточно обмундированы, и приказать, чтоб как теперь, так и при приеме вновь для обучения каждый имел следующее: тулуп, шинель байковую, куртку и двое шароваров суконных, две куртки и двое брюк летних, фартуков 8, полотенец 8, жилетов 2, шейных платков белых 2, черных 2, рубашек 4, колпаков 4, носков 3 пары, картуз, перчатки, сапогов в год три пары, матрац, подушку, одеяло и кухонных ножей одну пару».

В клубе строго наблюдали за тем, чтобы никто не смел ссориться или оскорбить другого члена клуба, — за это почти всегда виновный должен был добровольно выйти из клуба. Каждый член клуба мог привести с собой гостя, о чем заранее извещал, то есть записывал имя приглашенного в особую тетрадь и платил за него. Но если гость вел себя недобропорядочно, отвечал за него тот, кто его привел. В журналах старшин записан случай, когда был исключен из клуба некто Марков за то, что его гость отказался заплатить карточный проигрыш.

Однажды несколько членов Английского клуба попросили разрешения пригласить дам: «1834. Июля 21-го дня баллотировано мнение двадцатью персонами господ членов: член клуба имеет право пригласить для прогулки в саду клуба двух или более дам, с тою же ответственностию, как постановлено в обряде на счет посетителей клуба; для чего должна быть учреждена особая книга, в которой каждый из господ членов записывает имена и фамилии дам, приглашенных им для прогулки в саду, которая начинается с шести часов пополудни. Приезд в сад к обыкновенному клубному подъезду, проходя через сени, прямо в сад, при дверях коего имеет быть поставлен швейцар, а для услуги в саду отделено из числа клубных нужное число официантов». Голосование было тайным: белых шаров 13, черных — 47. Так и не были дамы допущены в святая святых — Английский клуб, даже в сад, при всех предосторожностях. Адамы мечтали — запретный плод сладок...

Иван Иванович Дмитриев в одно из своих посещений Английского клуба на Тверской заметил, что ничего не может быть страннее названия: Московский Английский клуб. Случившийся здесь Пушкин, смеясь, сказал ему на это, что у нас есть названия более еще странные.

— Какие же? — спросил Дмитриев.

— А императорское человеколюбивое общество, — отвечал поэт.

Чаадаев часто бывал в Английском клубе. Раз как-то морской министр Меншиков подошел к нему со словами:

— Что это, Петр Яковлевич, старых знакомых не узнаете?

— Ах, это вы! — отвечает Чаадаев. — Действительно не узнал. Да и что это у вас черный воротник? Прежде, кажется, был красный?

— Да разве вы не знаете, что я — морской министр?

— Вы? Да я думаю, вы никогда шлюпкой не управляли?

— Не черти горшки обжигают, — отвечал несколько недовольный Меншиков.

— Да, разве на этом основании, — заключил Чаадаев.

Булгарин просил Греча предложить его в члены Английского клуба. На членских выборах Булгарин был забаллотирован. По возвращении Греча из клуба Булгарин спросил его:

— Ну что, я вы баллотирован?

— Как же, единогласно, — отвечал Греч.

— Браво!., так единогласно?.. — воскликнул Булгарин.

— Ну да, конечно, единогласно, — хладнокровно сказал Греч. — Потому что в твою пользу был один лишь мой голос; все же прочие положили тебе неизбирательные шары.