Петербург просыпался рано. В пять часов утра загорались окна царского кабинета, а офицеры начинали подготовку к ежедневному вахтпараду, который при Павле Петровиче стал уже явно государственным делом.

писал поэт Е. А. Баратынский.

Вахтпарад — это ежедневная смена караула. В екатерининское время — капральское дело, но Павел I сам ежедневно присутствовал на церемонии, наблюдая за тщательностью выправки, за стройностью рядов и четкостью выполнения команд. Император строг: «До меня доходит, что господа офицеры гвардии ропщут и жалуются, что их морожу на вахтпарадах. Вы сами видите, в каком жалком положении служба в гвардии, никто ничего не знает, каждому надо не только толковать, показывать, но даже водить за руки, чтоб делали свое дело».

Евграф Федотович Комаровский, впоследствии, при Александре 1, одно из первых лиц империи, а при Павле прапорщик Измайловского полка, вспоминал: «Образ нашей жизни офицерской совсем переменился: при императрице мы помышляли только, чтобы ездить в общество, в театры, ходить во фраках, а теперь с утра до вечера на полковом дворе; и учили нас всех, как рекрут».

Так «жаловался» Сергей Никифорович Марин, офицер и поэт, прославившийся остроумными эпиграммами и пародиями. Он, храбрый офицер, был на несколько месяцев разжалован в солдаты только за то, что при параде сбился с ноги перед Зимним дворцом. Император гневлив: за плохо начищенную амуницию или недостаточно вытянутый носок ноги при разводе можно попасть в крепость, в Сибирь, солдат били палками. Н. Я. Эйдельман приводит вспоминания одного из современников:

«Случалось, что, вырвав эспантон у офицера, Павел сам проходил мимо него, как бы испытывая хладнокровие присутствующих, которые должны были сохранять серьезный вид, глядя на эту смешную фигуру, юродствующую с каким-то убеждением и во всей силе неукротимой воли».

Смешно? Нет, людям страшно. Офицеры, отправляясь на утренний ежедневный развод, прощались с близкими и клали за пазуху кошелек с деньгами, чтобы в случае неожиданной ссылки не остаться без копейки. Впрочем, иногда все оканчивалось благополучно — и это тоже было в духе павловского царствования...

Рассказывали анекдот, как однажды при разводе Павел I, прогневавшись на одного гвардейского офицера, закричал:

— В армию, в гарнизон его!

Исполнители подбежали к офицеру, чтобы вывести его из строя. Убитый отчаянием офицер громко сказал:

— Из гвардии да в гарнизон! Ну, уж это не резон!..

Император расхохотался.

— Мне это понравилось, господин офицер, — сказал Павел, — прощаю вас.

По мысли Павла, чтобы управлять самодержавно Россией, надо было предельно регламентировать жизнь, точно определить место каждого россиянина, заставить каждого быть колесиком и винтиком большого государственного механизма, работающего четко и точно, как часы. Начало этому положил еще Петр I: Санкт-Петербург пробуждался по барабану, по этому знаку солдаты приступали к учению, а чиновники бежали в департаменты. Павел I имел обыкновение вставать в три-четыре часа утра. Тогда же должны были начинать работу в департаментах — вся Россия подчинялась режиму императора. В Петербурге регламенту подчинялось все. Улицы строго выравнивали по линейке, и горе хозяину, который строил свой дом, отступя от «красной линии», у него могли попросту с почти оконченной постройки снять крышу и заставить все переделать. Фасады домов и дворцов тоже имели узаконенные образцы, даже цвет, в который красили дома, был строго предписан сверху. И все это стройное здание венчала фигура императора. Он самолично, в торжественных случаях в короне и императорской мантии, принимал парад, являя своею персоной России зрелище божества, олицетворение самодержавной власти, строго наблюдающей за порядком.

Вся жизнь государства оказалась под неусыпным контролем императора. Даже дома, в частной жизни, граждане должны были чувствовать себя под стеклянным колпаком. Говорят, игры часто обнаруживают самую суть мировоззрения. У Павла была такая «взрослая» игра: он заказал изготовить модель Санкт-Петербурга — так, чтобы не только улицы, площади, но и фасады домов и даже их вид со двора были представлены с буквальной геометрической точностью. Теперь он мог в подробностях «моделировать» быт своих подданных.

А вот несколько распоряжений императора, датированных 1799 годом — годом рождения Пушкина:

18 февраля. Запрещение танцевать вальс.

2 апреля. Запрещение иметь тупей, на лоб опущенный.

6 мая. Запрещение дамам носить через плечо разноцветные ленты наподобие кавалерских.

17 июня. Запрещение всем носить широкие большие букли.

12 августа. «Чтобы никто не имел бакенбард».

4 сентября. Запрещение немецких кафтанов и «сюртуков с разноцветными воротниками и обшлагами; но чтоб они были одного цвета».

28 сентября. «Чтоб кучера и форейторы, ехавши, не кричали».

28 ноября. Запрещение «синих женских сюртуков с кроеным воротником и белой юбкой».

Казалось бы, какое дело императору до кроеных воротников или тупея — взбитого из волос кока над лбом, отличительной черты модников того времени? Но для Павла не было мелочей! Александр Дюма, знаменитый автор «Трех мушкетеров», посетил Россию в конце 1850-х годов. Он, конечно, не застал царствования Павла I, но, по рассказам очевидцев, представил его необыкновенно живо в своих путевых записках:

«Он придумал множество изменений в военном костюме и строго следил за их соблюдением. Сначала изменил цвет русской кокарды: найдя, что белый цвет делает ее мишенью для вражеских пуль, он превратил ее в черную с желтой каемкой. Изменил и форму плюмажа, высоту сапог, количество пуговиц на гетрах, учредил во дворце ежедневный смотр в три часа пополудни и назвал его вахтпарадом, ставшим скоро едва ли не важнейшим делом его правления, но также центральным пунктом всех имперских дел. Во время смотра отдавались распоряжения, диктовались указы. Для этих парадов были изобретены даже кожаные штаны. Независимо от времени года солдаты могли их надеть, лишь смочив; высохнув, они принимали форму трико. На этих парадах присутствовали и великие князья — Александр и Константин (великий князь Николай был еще слишком молод).

Каждый день при любой погоде Павел, без шубы, с непокрытой лысой головой, лицом к северному ветру, закинув одну руку за спину, а другой то поднимая, то опуская трость, кричал: раз, два, раз, два. Он не обращал внимания на двадцатиградусный мороз и лишь топал ногами, чтобы согреться.

Однажды во время такого вахтпарада один из полков плохо маршировал: император велел повторить маневр, но и во второй раз было не лучше.

— Шагом марш в Сибирь! — закричал Павел.

И полк, который умел лишь безоговорочно подчиняться, с командиром во главе, покинув дворцовый плац, отправился в Сибирь. И дошел бы до Сибири, если бы не устроил привал в 80 верстах от Санкт-Петербурга, где примчавшийся курьер и передал полковнику депешу об отмене приказа».

Конечно, это анекдот, но анекдот, прекрасно передающий дух эпохи.

С окончанием эпохи Павла I вахтпарады прекратились не сразу. В марте 1808 года англичанка Марта Вильмот из окна гостиницы «Лондон», что почти напротив императорского дворца, в воскресенье два часа наблюдала большой парад: «Мы проспали до семи часов утра, пока нас не разбудил шум под нашими окнами, производимый солдатами и лошадьми. Шла подготовка к вахтпараду. Он начался около десяти часов. Солдатский строй, сплошь новенькие мундиры все это составляло действительно великолепный coup d'oeil[1]. Мы вышли на бульвар, чтобы получше все рассмотреть. Император ехал вдоль фронта. Он так похож на те изображения, которые продаются во всех лавках, что просто невозможно было его не узнать. Здесь же был и великий князь Константин со своими уланами, украшенными огромными перьями».

Парад — это театрализованное действо. «Однообразной красивости потешных марсовых полей» (выражение Пушкина) добивались долгими тренировками, когда вся огромная, многотысячная человеческая масса подчиняется воле единого центра — императора, который одновременно и самый жесткий режиссер, и самый придирчивый зритель. Парад — это кордебалет, в котором каждый солдат должен как можно лучше исполнить свою партию. Абсолютно прямые ноги поднимаются на уровень носа, носок должен быть вытянутым, а движения отличаться особой плавностью, для чего на тренировках солдат заставляли маршировать так ровно и четко, чтобы можно было живых людей принять за хорошо отлаженный механизм. Всякий сбой, нарушающий это зачаровывающее однообразие, карался самым жестоким образом.

Парад воспитывал в человеке дух повиновения, уничтожал личность. Об одном генерале, человеке беззаветной личной храбрости, А. Н. Ермолов говорил, что он умрет от страха, если посмеет нарушить приказ, даже на войне, даже для того, чтобы выиграть сражение. Отупляющая шагистика, бесконечные придирки вызывали протест, но протест тихий, рабский.

А. Дюма рассказал анекдот, который слышал в России: «Майор Р., желающий отомстить Аракчееву за жестокие выходки, скучая в военном поселении, куда был сослан, придумал себе развлечение: создал армию из гусей и индюков и, проявляя терпение и волю, стал обучать их строевой подготовке. Услышав команду «стройся», птицы выравнивались с такой же точностью, как взвод солдат. На возглас: «Здорово, ребята!» — типичное приветствие генерала, — они отвечали «га-га-га» и «кулды-кулды». Этот галдеж на слух весьма походил на общепринятый ответ солдат: «Здравия желаем, ваше сиятельство».

Аракчеев узнал, чем на досуге занимается майор. Он тотчас предпринял поездку к месту военного поселения и внезапно нагрянул к Р. Тот спросил графа, нужно ли построить войско для смотра.

— Не стоит, — сказал Аракчеев, — я прибыл на смотр не солдат, а гусей и индюков.

Майор понял, что погиб, и мужественно проглотил горькую пилюлю. Он вывел своих ополченцев из ограды и строго приказал им строиться. Следует заметить, что смышленые птицы сразу поняли, перед кем имели честь повиноваться. Никогда они так четко не становились в ряд и никогда столь браво не отвечали на приветствие командира. Аракчеев не скупился на лестные для майора похвалы. А в завершение речи приказал ему направиться со всей «армией» в крепость и обязал коменданта тюрьмы кормить майора поочередно то гусятиной, то индюшатиной до тех пор, пока несчастный не съест всю свою армию.

На двенадцатый день майор почувствовал такое отвращение к мясу своих учеников, что решил лучше умереть голодной смертью, нежели соблюдать установленный режим, и объявил голодовку. На четвертый день голодовки Аракчеев, предупрежденный, что майору грозит смерть, соизволил простить его».

Войско, воспитанное для парада, не годилось для войны. Великий князь Константин Павлович, например, искренне считал, что война портит армию. Войско, воспитанное для парада, умеет только подчиняться. Бой тоже идет по единому плану, задуманному командующим, но, в отличие от парада, бой предполагает всегда личную инициативу. Бывает, что в бою нарушается строгая субординация — во имя победы. На параде это принципиально невозможно. Интерес парада — в самом процессе действия, для боя важен результат. Парад — кордебалет, бой — трагедия, итог которой участникам действия не известен, а цена ошибки — гибель.

Рассказывали такой анекдот: «Император Александр прибыл под Аустерлиц к войскам, где был Кутузов, и, видя, что ружья стоят в козлах, сказал ему:

— Михаил Илларионович, почему вы не идете вперед?

— Я поджидаю, чтобы все войска пособирались, — отвечал Кутузов.

— Вы не на Царицыном Лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки, — возразил Александр.

— Государь, потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном Лугу, впрочем, как прикажете...

Приказание было отдано. Войска двинулись, но в то время как они шли атаковать, были сами атакованы.

После упорного, отчаянного боя Наполеон прорвал фланги и одержал полную победу в том бою».

История со всей жестокостью доказывала, что жизнь отличается от парада, и все же на протяжении по крайней мере трех царствований — Павла, Александра и Николая — государи стремились построить Россию «во фрунт», чтобы проще управлять огромной империей. Даже выдуманы были военные поселения, когда целые деревни отдавали в солдаты: крестьяне должны были сами и содержать армию, и работать в поле вместе со всей семьей. Самое тяжелое бремя — это пристальный надзор. Весь быт крестьян строго регламентировался: в распоряжениях начальства указано, когда можно задернуть занавеску, чтобы одеться, когда хозяйка должна подметать в избе пол, строго оговорено даже, что следует приготовить на обед... Трудно придумать каторгу тяжелее, недаром самые первые бунты возникали в военных поселениях. Но Александру I нравился этот «земной рай»: все чисто, все подчиняется порядку. Он не вдавался в подробности, что такое этот порядок — крестьян-солдат забивали до смерти без суда и следствия, прав они не имели никаких... Александр благодарил «милого друга» Аракчеева за воплощение на земле утопической республики в военных поселениях. Что ж, что неразумные мужики не понимают своего счастья. Так нужно заставить их понять! Очень опасное заблуждение императора...

Граф Румянцев однажды утром расхаживал по своему лагерю. Какой-то майор в шлафроке и в колпаке стоял перед своею палаткою и в утренней темноте не узнал приближающегося фельдмаршала, пока не увидел его перед собой лицом к лицу. Майор хотел было скрыться, но Румянцев взял его под руку и, делая ему разные вопросы, повел с собою по лагерю, который между тем проснулся. Бедный майор был в отчаянии. Фельдмаршал, разгуливая таким образом, возвратился в свою ставку, где уже вся свита ожидала его. Майор, умирая со стыда, очутился посреди генералов, одетых по всей форме. Румянцев, тем еще недовольный, имел жестокость напоить его чаем и потом уж отпустил, не сделав никакого замечания.

Проездом через Варшаву отправился (А. П. Офросимов, известный острослов. — H. Μ.) посмотреть на развод. Великий князь Константин Павлович заметил его, узнал и подозвал к себе.

— Ну, как нравятся тебе здешние войска? — спросил он его.

— Превосходны, — отвечал Офросимов. — Тут уж не видать клавикордничья.

— Как? Что ты хочешь сказать?

— Здесь не прыгают клавиши одна за другою, а все движется стройно, цельно, как будто каждый солдат сплочен с другими.

Великому князю очень понравилась такая оценка, и смеялся он применению Офросимова.