23 сентября 1815 года в Петербурге было объявлено представление новой комедии Шаховского в пяти действиях и в стихах под названием «Липецкие воды, или Урок кокеткам».

«Для любителей литературы и театра известие важное; кто-то предложил заранее взять несколько нумеров кресел рядом, чтобы разделить удовольствие, обещаемое сим представлением... Теперь, когда могу судить без тогдашних предубеждений, нахожу я, что новая комедия была произведение примечательное по искусству, с каким автор заставил светскую женщину говорить по-русски, по верности характеров в ней изображенных, по веселости, заманчивости, затейливости своей и, наконец, по многим хорошим стихам, которые в ней встречаются. Но лукавый дернул его, ни к селу ни к городу, вклеить в нее одно действующее лицо, которое все дело перепортило. В поэте Фиалкине, в жалком вздыхателе, всеми пренебрегаемом, перед всеми согнутом, хотел он представить благородную скромность Жуковского; и дабы никто не обманулся насчет его намерения, Фиалкин твердит о своих балладах и произносит несколько известных стихов прозванного нами в шутку балладника. Это все равно, что намалевать рожу и подписать под нею имя красавца; обман немедленно должен был открыться, и я не понимаю, как Шаховской не расчел этого. Можно вообразить себе положение бедного Жуковского, на которого обратилось несколько нескромных взоров! Можно себе представить удивление и гнев вокруг сидящих друзей его! Перчатка была брошена...»

Так вспоминал Ф. Ф. Вигель о литературной войне, разгоревшейся между староверами, «варягороссами», как их насмешливо называли современники, и последователями Карамзина. Еще до войны с Наполеоном, в 1807 году, в доме Гаврилы Романовича Державина на Фонтанке стали собираться сторонники сохранения в литературе торжественных од, на сцене — трагедий, следующих греческим образцам, в языке — особо возвышенных оборотов, ориентированных на стиль Ломоносова, сторонников особого пути развития России и изгнания из языка всех иностранных слов, особенно французских. Карамзин, с его ориентацией на европейскую культуру, был неприемлем для посетителей дома Державина. Ему была объявлена форменная война. Однако Николай Михайлович Карамзин взял за правило не отвечать на нападки. В бой бросилась молодежь.

Автором этой эпиграммы был Дмитрий Николаевич Блудов, «архивный юноша» и дипломат, приятель Вяземского и Александра Ивановича Тургенева. Посылая эпиграмму брату, Тургенев писал ему 19 марта 1809 года: «Надобно знать, что князь Шаховской толст, как бочка, и написал 20 дурных комедий, а Шишков все восхищается Четьи-Минеей и Святцами».

Собрания на Фонтанке скоро были преобразованы в Российскую академию «Беседа любителей русского слова». О том, как происходили собрания «Беседы», вспоминал Вигель: «Маститый Державин, который воспел все минувшие славы России, для заседаний Беседы отдал великолепную залу прекрасного дома своего на Фонтанке. В этой зале, ярко освещенной, как в храме бога света, не помню сколько раз зимой бывали вечерние, торжественные собрания Беседы. Члены вокруг столов занимали середину, там же расставлены были кресла почетнейших гостей, а вдоль стен в три уступа хорошо устроены были седалища для прочих посетителей. Чтобы придать этим собраниям более блеску, прекрасный пол являлся в бальных нарядах, штатс-дамы в портретах, вельможи и генералы были в лентах и звездах, и все вообще в мундирах... Часть театральная, декорационная была совершенство; заправлял ею, кажется, сам Шаховской. Чтение обыкновенно продолжалось более трех часов... Дамы и светские люди, которые ровно ничего не понимали, не показывали, а может быть, и не чувствовали скуки: они исполнены были мысли, что совершают великий патриотический подвиг, и делали сие с примерным самоотвержением... Модный свет полагал, что торжество отечественной словесности должно предшествовать торжеству веры и отечества».

Казалось, «Беседа» самодержавно правит всей русской литературой. Вяземский досадовал. Тургеневу он писал: «Посмотри на членов Беседы: как лошади всегда в одной конюшне, так цугом или четвернею заложены вместе. По чести, мне завидно, на них глядя, и я, как осел, завидую этим лошадям. Когда заживем и мы по-братски: и душа в душу, и рука в руку?»

Еще в 1802 году Александр Семенович Шишков, адмирал и с 1817 года президент Российской академии наук, выпустил книгу «Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка». В борьбе с засильем французского языка Шишков, не очень сильный филолог, явно перегибал палку. Он предложил исключить из русского языка все французские слова и фонтан, например, отныне именовать водометом, а калоши — мокростопами. И хотя не все положения книги Шишкова граничили с анекдотом, заставить русский литературный язык превратиться в старославянский было немыслимо. Молодые литераторы боролись с официальной «Беседой», возглавляемой Шишковым, единственным доступным им методом — смехом, пародией. Вигель вспоминал:

«Для получения наследства Блудов когда-то ездил в Оренбургскую губернию. Дорогой случилось ему остановиться в Арзамасе; рядом с комнатой, в которой он ночевал, была другая, куда несколько человек пришли отужинать, и ему послышалось, что они толкуют о литературе. Тотчас молодое воображение его создало из них общество мирных жителей, которые в тихой, безвестной доле своей посвящают вечера суждениям о предмете, который тогда исключительно занимал его. Воспоминание об этом вечере и о другом, проведенном со мною, подало ему мысль библейским слогом написать нечто под названием «Видение в какой-то ограде». Арзамасские любители словесности в одно из своих вечерних собраний слышат страшный шорох в соседней комнате: Шаховской в магнетическом сне бродит по ней; они прислушиваются, а он рассказывает, как в памятную нам бурную ночь вздумалось ему остановиться перед окошком опустевшей залы дома Державина и какие чудеса ему там привиделись. Потом принимается он исповедовать все тайные, но всем известные грехи свои. Писано было отменно забавно, а для Шаховского с товарищами довольно язвительно. Напечатать было невозможно, а рукописи всегда нетрудно разойтись по рукам и получить общую известность; главное было то, что она дошла до Шаховского и в чашу радости его много подлила горечи».

Маленький город Арзамас только и славен был жирными гусями. И вот складывается целая система пародии, из которой и возникло дружеское — это главное! — литературное общество, сыгравшее совсем немалую роль в становлении новой русской литературы. Комедия Шаховского называлась «Липецкие воды» — вот и будем отсчитывать историю Арзамасского общества от Липецкого потопа; «Беседа» — это общество людей известных, чиновных, а «Арзамас» будет обществом безвестных людей; «Беседа» собирается в зале дома Державина, а местом собраний «Арзамаса» будет любое, где собралось несколько его членов, хоть в карете; заседания общества ведет председатель, который отличается от членов только тем, что надевает красный колпак — головной убор якобинцев, символ воинственного и свободолюбивого духа арзамасцев. И символ свой есть: на печати «Арзамаса» изображен не орел, например, а гусь, жирный арзамасский гусь. К сожалению, протоколы Жуковского иногда кончались печально: «...но гуся не было в сонме съестных утешений арзамасской трапезы, и горестное бурчание побежало по оскорбленным кишкам собеседников». Впрочем, гуси водились не только в Арзамасе — они, как известно, когда-то Рим спасли. «Почетный гусь» — такой титул получали наиболее заслуженные члены «Арзамаса»; «почетным гусем» был избран Карамзин, впрочем не являвшийся членом общества.

На первом заседании «Арзамаса» его учредители «торжественно отреклись от имен своих, дабы означить тем преобразование свое из ветхих арзамасцев, оскверненных сообществом с халдеями Беседы и Академии, в новых, очистившихся через потоп Липецкий, и все приняли на себя имена мученических баллад, означая тем свою готовность: 1-е, потерпеть всякое страдание за честь Арзамаса, и 2-е, быть пугалами для всех противников его по образу и по подобию тех бесов и мертвецов, которые так ужасны в балладах». И дальше в принятом постановлении говорилось: «По примеру всех других обществ каждому нововступающему члену Нового Арзамаса надлежало бы читать речь своему покойному предшественнику, но все члены Нового Арзамаса бессмертны, и потому за неимением собственных готовых покойников новоарзамасцы — в доказательство благородного своего беспристрастия и еще более в доказательство, что ненависть их не простирается за пределы гроба, — положили брать на прокат покойников между халдеями Беседы и Академии, дабы воздавать им по делам их, не дожидаясь потомства. Вследствие сего постановления каждый нововходящий читает панегирик одному из халдеев; а очередной председатель ответствует ему, хваля того же покойника и примешивая к сим похвалам лестные приветствия новому своему другу».

На втором заседании «Арзамаса» принимали нового члена, молодого петербургского чиновника и страстного театрала Степана Петровича Жихарева. Прежде он был членом «Беседы любителей русского слова», но отрекся от заблуждения своего и при вступлении прочитал надгробное слово... самому себе:

«Ныне, отложивше ветхого человека, в нового облецемся. Наконец именитый сотрудник Беседы русского слова, по многотрудном странствовании в безвестной юдоли Литературных обществ — успе! Наконец, скинув бренный покров свой: ослиные уши и дурацкую шапку, известные принадлежности беседчика, облекается в нетленный красный колпак арзамасский...

Исчислять ли подвиги ныне пред нами лежащего бездыханного сотрудника — подвиги его бесчисленны! Тщетно буду описывать их, они неописанны! Да и могу ль пленить вас чуждою славою, когда собственная слава не прельщала великой души его?.. Но к чему наше сетование? Се обновится яко орля юность его: сотрудник восстанет как Феникс из своего праха, под другим только названием. Почтенное Арзамасское Общество Безвестных Людей уже вызывает его из могилы».

Закончил Жихарев свое «отпевание», и в ответ потекла речь Жуковского: «...Стократ приятнее, утешительнее, веселее, отраднее услышать звуки возлюбленного Арзамаса из той гортани, из которой доныне исходило одно хрипение Беседы; стократ утешительнее видеть красный колпак возрождения, сияющий на той главе, которая доныне была посрамлена маковым венком беседной пакости...» Новый член получил имя Громобой — по балладе «Двенадцать спящих дев»; сам Жуковский, бессменный секретарь «Арзамаса», назывался Светлана; а Дашков, например, получил прозвище совсем короткое: Чу. Это уже из «Людмилы»: «Чу! Полночный час звучит...»

Протоколы арзамасцев сами были произведением словесного искусства. Здесь Жуковский давал волю своей фантазии. Шутливые зачины пародировали стиль протоколов официальных, а время исчислялось от основания «Арзамаса» — как во Французской республике был свой революционный календарь — все пародия: «Месяца Листопада в первый на десять день, по обыкновенному летоисчислению 1815 года, от Липецкого потопа в лето первое, от Видения в месяц вторый, в доме его превосходительства члена Старушки был третий ординарный Новый Арзамас».

Еще лицеистом, не известно, в 1816 или в начале 1817 года, в «Арзамас» принят был юный Пушкин, получивший имя Сверчок. Это из баллады «Светлана» в сцене гадания:

Песня Сверчка громкая — его в Петербурге слышно даже из Царского Села, ведь лицеист не мог покинуть стены Лицея, не мог присутствовать на заседаниях «Арзамаса». «Сверчок моего сердца» — так обращался к Пушкину Жуковский. Речь, которую сказал юный поэт при вступлении в общество, не сохранилась. До нас дошли только первые ее строки:

Все проказы арзамасцев нельзя сравнить с той театрализованной галиматьей, какую устроили они при вступлении Василия Львовича Пушкина. Добродушный и веселый Василий Львович, которого Александр Сергеевич называл своим парнасским отцом, был человек неглупый, умел смеяться шуткам и прощал незлобные приятельские подтрунивания. Вигель вспоминал:

«Кому-то из нас вздумалось, по случаю вступления его в наше общество, снова подшутить над ним. Эта мысль сделалась общим желанием, и совокупными силами приступлено к составлению странного, смешного и торжественного церемониала принятия его в Арзамас. Разумеется, что Жуковский был в этом деле главным изобретателем; и сие самое доказывает, что в этой, можно сказать, семейной шутке не было никакого дурного умысла, ничего слишком обидного для всеми любимого Пушкина.

Ему возвестили, что непосвященные в таинства нашего общества не иначе в него могут быть приняты, как после довольно трудных испытаний, и он согласился подвергнуть им себя. Вяземский успел уверить его, что они совсем не безделица и что сам он весьма утомился, пройдя через все эти мытарства. Жилище Уварова, просторное и богато убранное, могло одно быть удобным для представления затеваемых комических сцен. Как странствующего в мире сем без цели нарядили его в хитон с раковинами, надели ему на голову шляпу с широкими полями и дали в руку посох паломника. В этом наряде, с завязанными глазами, из парадных комнат по задней, узкой и крутой лестнице свели его в нижний этаж, где ожидали его с руками, полными хлопушек, которые бросали ему под ноги. Церемония, потом начавшаяся, продолжалась около часа: то обращались к нему с вопросами, которые тревожили его самолюбие и принуждали морщиться; то вооружали его луком и стрелою, которую он должен был пустить в чучелу с огромным париком и с безобразною маскою, имеющую посреди груди написанный на бумаге известный стих Тредиаковс ко го:

Сие чудище, повергнутое после выстрела его на пол и им будто побежденное, должно было изображать дурной вкус или Шишкова. Потом заставили его, поддержанного двумя аколитами[19], пронести на блюде огромного замороженного гуся, а после того... всего не припомню. Между всеми этими проделками члены произносили ему речи назидательные, ободрительные или поздравительные. В заключение, из темной комнаты, в которой он находился, в другую, длинную, ярко освещенную, отдернулась огненного цвета занавесь, ее скрывавшая, он с торжеством вступил в собрание и сказал речь весьма затейливую и приличную. Когда после я спросил его, не досадовал ли он, не скучал ли он сими продолжительными испытаниями? Совсем нет, отвечал он, это были прелестные аллегории».

Да и как было обижаться на друзей? А впрочем, «Арзамас» — это было вполне серьезно. Вяземский писал: «Много было тут шалости и, пожалуй, частью вздорного; но немало ума и веселости. В старой Италии было множество подобных академий, шуточных по названию и некоторым обрядам своим, но не менее того обратившимся на пользу языка и литературы. Может быть, и Арзамас, хотя недолго просуществовавший, принес свою долю литературной пользы. Во-первых, это было новое скрепление литературных и дружеских связей, уже существовавших прежде между приятелями. Далее, это была школа взаимного литературного обучения, литераторского товарищества. А главное, заседания Арзамаса были сборным местом, куда люди разных возрастов, даже и разных воззрений и мнений по другим, посторонним вопросам сходились потолковать о литературе, сообщить друг другу свои труды и опыты и остроумно повеселиться и подурачиться.

Из речи В. А. Жуковского при приеме в Арзамасское общество

Василия Львовича Пушкина:

Какое зрелище пред очами моими? Кто сей обремененный толикими шубами страдалец? Сердце мое говорит, что это почтенный В. Л. Пушкин; тот Василий Львович, который снисшел с своею музою, чистою девою Парнаса, в обитель нечистых барышень покушения и вывел ее из сего вертепа неосрамленною...

Не страшись, любезный странник, и смелыми шагами путь свой продолжай. Твоему ли чистому сердцу опасаться испытаний? Тебе ли трепетать при виде пораженного неприятеля? Мужайся!

Уже ты освобожден от прохладительного удушья чудотворных шуб, и переход твой из одного круга подлунных храмин очищения в другой уже ознаменован великим событием. Ты пришел, увидел и победил, и совесть твоя, несмотря на изнеможденный лик растерзанного врага Арзамаса, спокойна. Так, любезный странствователь и будущий согражданин! Я нахожу на лице твоем все признаки тишины, всегда украшающей величавую осанку живого арзамасского знака! Какое сходство в судьбах любимых сынов Аполлона. Ты напоминаешь нам о путешествии предка твоего Данта...

Принимая с сердечным умилением тебя, любезный товарищ, в недро отечественного Арзамаса, можем ли мы от тебя скрыть таинственное значение обрядов и символов наших? Можем ли оставить на глазах твоих мрачную завесу невежества беседного?..

Вступая в сие святилище, ты на каждом шагу видишь цель и бытописания нашего общества. Ты переносишься в трудные времена, предшествовавшие обновлению благословенного Арзамаса, когда мы скитались в стране чужой, дикой, между гиенами и онаграми, между халдеями Беседы и Академии. На каждом шагу видишь следы претерпенных нами бурь и преодоленных опасностей, прежде нежели мы соорудили ковчег Арзамаса, дабы спастись в нем от потопа Липецкого. С непроницаемою повязкою на глазах блуждал ты по опустевшим чертогам; так и бедные читатели блуждают в мрачном лабиринте славенских периодов, от страницы до страницы вялые свои члены простирающих...

Ответ Василия Львовича:

Правила почтеннейшего нашего сословия повелевают мне, любезнейшие арзамасцы, совершить себе самому надгробное отпевание, но я не почитаю себя умершим. Напротив того, я воскрес: ибо нахожусь посреди вас; я воскрес, ибо навсегда оставляю мертвых умом и чувствами. Не мертв ли духом и умом тот, кто почитает Омира и Вергилия скотами, который не позволяет переводить Тасса и в публичном, так называемом ученом, собрании ругает Горация? Не мертв ли чувствами и тот, который прекрасные баллады почитает творением уродливым, а сам пишет уродливые оды и не понимает того, что ему предстоят не рукоплескания, но свистки и мидасовы уши...

Почтеннейшие сограждане Арзамаса! Я не буду исчислять подвигов ваших. Они всем известны. Я скажу только, что каждый из вас приводит сочлена Беседы в содрогание точно так, как каждый из них производит в нашем собрании смех и забаву...