«14 августа 1831 г. Из Царского Села в Москву.

Услыша о сем радостном для Арзамаса событии, мы, царскосельские арзамасцы, положили созвать торжественное собрание. Все присутствующие члены собрались немедленно, в числе двух. Председателем по жребию избран господин Жуковский, секретарем я, сверчь. Протокол заседания будет немедленно доставлен Вашему арзамасскому и камергерскому превосходительству (такожде и сиятельству)».

Ах, как хорошо известен этот юмор пушкинских писем, настоящих маленьких литературных шедевров! По сути, они, конечно, литературные произведения, притом достаточно сложного жанра: здесь и стихи, которые потом попадают в собрание сочинений, и публицистика, и обзор мировых событий, и сердечные признания, и критические статьи. С писем начиналась русская проза — недаром так часто еще в 1760-е годы печатались в журналах литературные произведения в форме писем, например «переписка Моды». А как долго спорили, были ли «Письма русского путешественника» Карамзина действительно письмами, или это просто литературная форма!

Письма, адресованные одному приятелю, читали в обществе и даже переписывали. И это не было нескромностью, на такое чтение письмо было рассчитано заранее. Если пишущий не хотел, чтобы какие-то письма читали, он предупреждал: это только для тебя. А впрочем, случались и казусы. Расшалившийся молодой князь Вяземский пишет Александру Ивановичу Тургеневу, приятелю Жуковского, «арзамасскую галиматью» по поводу поэта и получает нахлобучку от обиженного Василия Андреевича:

«12 ноября 1818 года.

...Вот уже два письма от тебя к Тургеневу такие, которые не понравились. Ты шутишь на мой счет, все это шутка — знаю, но не менее того — открываю тебе прямо непосредственное свое чувство — мне неприятно... Я не желал бы, чтобы я и карикатура были всегда неразлучны в твоем уме. Привычка к такого рода шуткам нечувствительно может оборотиться в образ мыслей; я желал бы, чтобы ты с твоим чувством ко мне обходился как с недотрогою и берег бы его для самого себя в некоторой чистоте; не смейся над тем, что говорю, — я прав. Нежная осторожность, право, нужна в дружбе. Я не должен быть для тебя буффоном; оставим это для Арзамаса; в другие же минуты воображай меня без протоколов. Некоторого рода шутки на мой счет — хотя они и шутки — должны быть для тебя невозможны... Полно, брат, острить об меня перо! Оно и без того остро! И не забудь, что ты пишешь к Тургеневу! Он на этот счет слишком беспечен. Ему нужно умное письмо, которое бы носить за пазухою и читать встречному и поперечному. Что ж за приличие читать кому ни попало такие письма на мой счет, какие ты пишешь. А он читает... Мы все ошибаемся, считая непринужденностью дружеской многое, чего бы мы себе не позволили с посторонними. В этой непринужденности часто бывает много оскорбительного... В нашем Арзамасе, где мы решились, однако, позволять себе все под эгидою Галиматьи, было много неприличного».

В Арзамасе шутки позволены — там свои, это клуб друзей, близких по духу, хотя в него входят самые разные люди: и лицеист последнего курса Пушкин, и герой 1812 года Михаил Федорович Орлов, принимавший от Наполеона акт о капитуляции Парижа. И память об этой дружбе останется на всю жизнь, недаром в письме 1831 года Пушкин возвращается к шутливой форме арзамасского послания, а в 1837 году, опасаясь, что цензура задержит статью о смерти Пушкина, Жуковский пишет реакционному министру просвещения Уварову, напоминая об арзамасской молодости: «Посылаю Вам, Старушка, официальное письмо, при нем и сие небольшое Арзамасское завывание...» Казалось бы, тон совершенно несовместный с трагедией, которую переживает Жуковский и вся Россия, но ведь удалось ему расшевелить заржавевшие струны души министра, и статья была напечатана...

Эти стихи принадлежат Сумарокову, поэту XVIII века, и напоминают о том, что письма люди охотно писали друг другу задолго до рождения Пушкина. Мало того что писали — письма собирали, переплетали в тетради, и эти тетради семья или друзья тщательно хранили. Тем более что письма адресованы не только современникам, но и потомкам, о чем напоминает тот же Сумароков в «Эпистоле о русском языке»:

Николай Иванович Новиков, человек легендарный, издатель журналов, писатель, великий просветитель, сумевший наладить книгопечатание при типографии Московского университета, был одним из известнейших московских масонов. Испугавшись роста влияния масонов на наследника Павла Петровича, Екатерина 11 велела арестовать Новикова, и он просидел в крепости вплоть до смерти самодержицы. Освободил его Павел, и больной, изнуренный тюрьмой, разоренный Новиков доживал последние годы в своем подмосковном имении селе Тихвинском. Однако юмор его не покинул: в письме, которое Новиков послал 20 января 1802 года своему другу масону Лабзину, он иронизирует над своим самочувствием и дает пародию на масонский рецепт по добыванию философского камня:

«Любезнейший и сердечный Друг, Дражайший Племянник!

Любезное, дорогое, исполненное любви письмо ваше от 6 Генваря я с несказанною радостию и сердечным удовольствием получил. Благодарю вас и дражайшую племянницу за сие утешение старого и дряхлого вашего дяди. Не ответствовал из Москвы, потому что тот или другой у меня были и мешали, почему и отложил ответ до съезда в свою больницу, где теперь и нахожусь. Худая дорога опять меня разбила, так что и теперь, как видите, пишу не гораздо исправно, но покорный племянник извинит в том упрямого дядю.

Так, мой сердечный друг! Вы попали на самое верное средство, чтобы лечить покорностию упрямство! Но как и я сам в лечении кое-что смыслю, то посоветую прибавить еще некоторые специи. Покорность, по своей натуре, суха, а упрямство мое горячо, так в соединении иссушат и последнюю влагу, которой, по верному испытанию, у меня осталось уже немного; итак, надлежит прибегнуть к посредствующим: надлежит взять чистого смирения такое же количество, как и покорности, и соединить в мельчайший порошок до неразделимое™. Потом взять противу обоих количеством сублимированной, универсальной скромности — опять соединить до неразделимости; наконец, все сие налить чистою, светлою водою, настоянною с любовию, осторожностию и опытами ректифицировать до того всю сию микстуру вместе, на весьма умеренном огне, с превеликим терпением и долготерпением, пока выйдет из сего чистый, светлый и прозрачный эликсир, не имеющий никакого вкуса, никакого запаха, никакой краски, — таков, как светлая чистая вода. Сей эликсир называется опытами исправленной, мудростию очищенной и смирением возвышенной любви — эликсир универсалиссиме. Сего эликсира во всех умственных припадках и душевных болезнях, и в особенности в болезнях упрямства и пылкости, дают не более трех капель... Вот какое знаю я драгоценное лекарство, сердечный друг! Но приступить сам к составлению его боюсь, потому что у меня ныне стали дрожать руки, как то вы из почерка моего довольно приметить можете».

В письмах слышится живой голос современника событий, известных из истории. «Письма больше, чем воспоминания, это — само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное», — писал Герцен в «Былом и думах». Под пеплом лет, как Помпея под пеплом Везувия, письма сохраняют тот эффект непосредственного присутствия, который утрачивает любое историческое повествование. Историю пишет тот, кто знает, что было после, чем кончилось событие; в письмах современников — непосредственное переживание момента, и автор письма — сам герой рассказанной им повести.

писал Ф. И. Тютчев. Но те, кому довелось самому пережить трагические минуты истории, оставили в письмах как бы застывший вопль. И здесь живо проявлялся характер автора письма. Иван Иванович Дмитриев, например, поэт, государственный деятель, был всегда сдержан и в письмах своих не позволял, как он сам выражался, переносить рассказ на другую страницу. Его друг Николай Михайлович Карамзин прежде всего историк — и то, что случилось с его погибшей в пожаре 1812 года в Москве библиотекой, и потеря имущества для него прежде всего факты истории. «Скажу вместе с тобою: как ни жаль Москвы, как ни жаль наших мирных жилищ и книг, обращенных в пепел, но слава Богу, что отечество уцелело и что Наполеон бежит зайцем, пришедши тигром», — писал он Дмитриеву 26 ноября 1812 года. А вот в письме другого москвича, стихотворца и драматического писателя Николая Петровича Николева, просто вопль и стон человека, который не согласен пропадать под колесами истории:

«1812 года. Ноября 5 дня.

Милостивый государь!

Разоренный, ограбленный, лишенный в подмосковной и в Москве более нежели на сто тысяч имения от общего врага России и наконец кой-как дотащившийся с бедной семьею своею до Тамбова, почитая за милость Божию и то, что в крестьянской избе покамест определил Бог безопасную кровлю далее от супостата, берет перо, чтоб вам, почтенному и любезному моему приятелю, при несть благодарность за благодетельное ваше посредничество к освобождению от нарядной службы моего старичка-доктора, уверен, что вы поздное свидетельство признательности не отнесете к моей вине: письмо ваше имел я удовольствие получить в Москве в самое страшное и отчаянное время, а потому и не имел возможности исполнить моего долга... О ежели бы свидетелем были бедственного состояния Москвы и ее окрестностей, вы бы согласились со мною, что никакое перо, никакая кисть изобразить и описать той картины не могли бы, которая вживе представлялася очам страждущего человечества!.. Я же, живучи на самом опасном пути, за семь верст от Вяземы, видя всех соседей моих скрывшихся и не имея холодного сердца к страданию своих и соседних поселян, меня окружающих, до тех пор сидел на гнезде моем, помогал и утешал бедный народ, а при том принимая, кормя, поя, леча и похороняя ежедневно приходящих ко мне раненых и умирающих паче после 26 августа, дня страшнейшего сражения под Можайском, пока увидел уже все селения по Можайской и Боровской дорогам выжженными, а поселян со скотом и без скота, полунагих мимо себя бегущих, не зная, где искать спасения... ужасное позорище... Ах, могли кто помыслить, что после Петра Первого и Екатерины Второй случится то с Москвою, что случилося! Политики, может быть, скажут, что так было надобно для спасения вселенной... а я с потерею жизни моей готов спорить со всеми политиками мира, что так быть не должно, что общее спасение не могло быть основано на погибели Москвы, как от ошибки политики, и что необходимость сей жертвы не есть необходимость лучшего плана, но из худого лучше...»

Это уже не просто дружеское письмо — это публицистическое выступление: язык, которым оно написано, затруднен, предложения кажутся бесконечными, но это литературный прием — именно эта бесконечность создает впечатление поэтической взволнованности. Конечно, такие письма писались с черновиками, обдумывалась и обрабатывалась каждая фраза. Удачное сравнение, хорошо высказанная мысль, тонкое психологическое наблюдение потом отзовутся в поэме, в повести.

Письма, написанные по живым следам событий, для писателя нередко становились творческим дневником, тетрадкой эскизов. Впечатление беседы, которое оставляют письма пушкинских современников, — это именно впечатление, созданное мастером, ведь, доходя до бумаги, устная речь очищается. Сохранить в письме живость разговора — задача отнюдь не из легких. Но ее с блеском разрешали писатели карамзинского круга. «Благодарю тебя, мой милый, что ты обо мне вспомнил, — писал Василий Львович Пушкин 17 апреля 1816 года своему племяннику в Лицей. — Письмо твое меня утешило и точно сделало с праздником. Желания твои сходны с моими; я истинно желаю, чтобы непокойные стихотворцы оставили нас в покое. Это случиться может только после дождичка в четверг. Я хотел было отвечать на твое письмо стихами, но с некоторых пор Муза моя стала ленива, и ее тормошить надобно, чтоб вышло что-нибудь путное...»

Поздравляя дядюшку с новым, 1817, годом, Пушкин-лицеист отзывался живо и поэтически: «В письме вашем Вы называете меня братом; но я не осмелился назвать Вас этим именем, слишком для меня лестным.

Итак, любезнейший из всех дядей-поэтов здешнего мира, можно ли мне надеяться, что Вы простите девятимесячную беременность пера ленивейшего из поэтов племянников?»

Как на самом деле это непросто — писать вместе и свободно, и почтительно, не переступая границ. Да, письма учились писать как литературные произведения. Сумароков прав, они адресованы и нам, далеким потомкам, любопытным знать подробности жизни наших предков.

Чтоб научиться писать хорошие письма, нужно иметь хорошие правила и им следовать; и нужно иметь хорошие примеры и им подражать.

Желающий порядочно писать письма, должен замечать две главные вещи: материю, или содержание писем, и форму, или расположение той материи.

В письме не стараются наблюдать великой связи между частями оного; письмо есть картина словесного разговора, или нашего обращения; следовательно, и небольшой беспорядок ему свойствен, а особливо в письмах не одну материю содержащих.

Прежде подумай, хорошо ли это выражение, нет ли лучшего, точнейшего; подумай, истинна ли мысль твоя, благопристойна ли, сообразна ли с характером и состоянием того, к кому пишешь, идет ли к твоему делу? Подумай — и тогда клади на бумагу, однако же как те, так и другие должны употреблять слова в собственном значении, избегать ненужного повторения слов, фразы и мысли должны оставлять излишние, скучные приступы и непонятные заключения.

Письма любовные. — Сии письма совершенно отступают от слога писем. Одна страсть должна везде управлять пером.

Письма о делах. —...Главное их свойство есть особенная краткость, ясность и строгий порядок.

Письма шутливые. — Они пишутся только к самым коротким приятелям... Шутки должны быть тонкие и приятные, чтоб они не могли огорчить того, к кому пишем, равно как и посторонних важных людей. Есть много нерассудительных, которые согласны потерять приятеля, нежели замысловатое словцо: таким подражать не должно... Заметим еще, что шутки употребляются в письмах только для умножения их живости и приятности.