Известно, как горько жаловался Пушкин на непроезжие русские дороги, отсутствие лошадей на станциях и грязь станционных гостиниц в стихотворении «Дорожные жалобы»:

А маркиз де Кюстин писал: «В России нет далеких расстояний — так говорят русские, а вслед за ними повторяют все путешественники-иностранцы. Я принял это утверждение на веру, но на собственном опыте убедился в обратном. В России — сплошь далекие расстояния: на этих голых равнинах, простирающихся покуда хватает глаз, нет ничего, кроме расстояний...»

Хорошо зимой. Снег сравнивает ухабы, подмораживает топи болот, мороз лучший мастер по починке почтового тракта. Летом путешественника подстерегает куча опасностей. В книге «Старый Петербург» Пыляев приводит такой анекдот: «Рассказывают, что Екатерина II, желая удивить скоростью езды в России императора Иосифа, приказала найти ямщика, который бы взялся на перекладных доставить императора в Москву в 36 часов. Такой ямщик нашелся и был приведен пред государыней. «Берусь, матушка, — сказал он, — доставить немецкого короля в 36 часов; но не отвечаю, будет ли цела в нем душа».

У маркиза де Кюстина: «Путешественника подстерегает в России опасность, которую вряд ли кто предвидит: опасность сломать голову о верх экипажа. Риск этот очень велик, и опасность вполне реальна: коляску так подбрасывает на ухабах, на бревнах мостов и пнях, в изобилии торчащих на дороге, что пассажиру то и дело грозит печальная участь либо вылететь из экипажа, если верх опущен, либо, если он поднят, проломить себе череп. Поэтому в России необходимо пользоваться коляской, верх которой как можно дальше отстоит от сиденья. Недавно от толчков повозки у меня разбилась бутыль с сельтерской водой, отлично упакованная в сене, а вы знаете, как прочны эти сосуды». Ему вторит англичанка Вильмот: «Я помимо воли стала обладательницей старого возка, то есть повозки на полозьях. Моя кибитка развалилась на части, и мы решили, что благоразумнее отдать ее и еще 35 рублей в придачу за этот смешной возок, напоминающий клетку для перевозки птицы на рынок. Когда мы с Ариной впервые в него залезли, то выглядели, должно быть, точь-в-точь как несчастные куры, предназначенные в суп. Ехать в нем, однако, очень удобно».

Коляски в России были самые разнообразные: от больших семейных карет и дрожек, которые маркиз де Кюстин называет «летние сани», до легких одноколок, в которых, верхом на жестком седле, мчались по России и за границу курьеры. Недолго выдерживал человек такую дикую езду, вот тебе и престижная дипломатическая служба! Экипажи часто ломались. Сломанную коляску чинили — иногда несколько дней нетерпеливый путешественник проводил в домике станционного смотрителя или оказывался невольным гостем какого-нибудь степного помещика. Сколько романтических историй завязывалось таким образом, сколько сюжетов для литератора! И «Станционный смотритель», и поэма-шутка «Граф Нулин» Пушкина основаны на дорожных приключениях. А Гоголь в начале поэмы «Мертвые души» так описал чичиковский экипаж: «В ворота гостиницы губернского города N въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в каких ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, — словом, все те, которых называют господами средней руки».

Гоголь недаром говорит о соответствии социального положения пассажира его экипажу. Екатерина II издала специальный указ, в котором строго определялось, кто в каком экипаже может ездить и сколько лошадей запрягать. Чиновникам 1-го и 2-го классов (ранг генералов) предписывалось ездить цугом с двумя вершинниками, то есть форейторами, которые скакали верхом на пристяжных и, разгоняя народ, чтоб никого не раздавить, кричали: «Пади! Пади!» Те, кто имел чин 3-го, 4-го и 5-го классов, ездили цугом, но без форейторов. Порядок езды нарушать не позволялось. Иногда это приводило к нелепостям. Л.-Ф. Сегюр, удивляясь количеству слуг в домах, писал и о манере ездить: «Не менее того удивил меня другой обычай, введенный тщеславием: лица чином выше полковника должны были ездить в карете в четыре или шесть лошадей, смотря по чину, с длиннобородым кучером и двумя форейторами. Когда я в первый раз выехал таким образом с визитом к одной даме, жившей в соседнем доме, то мой форейтор уже был под ее воротами, а моя карета еще на моем дворе!»

Даже во время военных действий офицеры из высшего состава, то есть самые именитые дворяне, не ограничивали свои потребности. «В Шведскую войну, при Екатерине II, забыли ограничить обозы, и гвардейские офицеры, между прочими военными принадлежностями, повезли с собою попугаев и канареек в клетках, — сообщал в 1807 году дипломат Жозеф де Местр из Петербурга. — Ныне нет ни попугаев, ни канареек; но так как люди постоянно совершенствуются, то граф Станислав Потоцкий повез с собою пятьдесят индеек, пятьдесят пулярок, восемьдесят килограммов бульона в плиточках, огромную бутыль бордо и так далее. Говорят, что индейки были живы и что оне очень отличались, крича столько громко, как и солдаты, вероятно, «здравия желаем!».

Отличаясь пышностью выезда, богачи старались поразить воображение и роскошью экипажа. В середине XVIII века, при Елизавете Петровне, большой любительнице щегольских выездов, известный богач С. Н. Нарышкин к свадьбе Петра III заказал зеркальную карету — в Петербурге о ней много тогда говорили. «Не менее была известна в старину также карета Кирилла Григорьевича Разумовского, сделанная в Лондоне с таким механизмом, что в нее вкатывалась постель; до отправки этой кареты в Россию она была выставлена в Лондоне, где ее показывали за деньги; мастер, как в то время уверяли, выручил таким образом до 5000 рублей. На ввоз иностранных карет было в царствование Павла I наложено запрещение, и надо было иметь особое дозволение от государя на провоз кареты. Император разрешил его и, когда карета прибыла в Петербург, потребовал, чтоб ее привезли для осмотра на Каменный остров, а потом к государыне в Павловск. С доставкою в Батурин она обошлась в 18000 тогдашних рублей. Разумовский захотел ее попробовать, но она оказалась слишком грузною, восемь лошадей после четырехверстной езды едва могли привезти ее домой».

Так ездили только самые именитые и самые богатые. Чиновники 6-го, 7-го и 8-го классов должны были запрягать четверню, а обер-офицеры уже обходились парой лошадей. Теперь становится понятно, почему героиня рассказа С. П. Победоносцева «Милочка», претендующая на роль аристократки, ни за что не соглашалась ездить иначе как четверней: «Парой она боялась ездить из опасения, чтоб ее не приняли за купчиху второй гильдии». Выезд определял положение человека в обществе, чин обязывал. «Если кто-либо не дослуживается до чина, то, будь он хоть миллионер, он не вправе будет запрячь в свою карету четверку лошадей», — удивляется Марта Вильмот.

Впрочем, со временем различия все больше стирались, что немало огорчало бабушку Благово: «Говорят про старых людей, что мы хвалим только свое время; чего тут хвалить, когда все пошло вверх дном; домами-то Москва, пожалуй, и красна, а жизнью скудна. Что по-нашему за срам и стыд считали — теперь нипочем. Ну, слыханное ли дело, чтобы благородные люди, обыватели Москвы, нанимали квартиры в трактирах или жили в меблированных помещениях, Бог знает с кем стена об стену?

А экипажи какие? Что у купца, то и у князя, и у дворянина: ни герба, ни коронки. Кто-то на днях сказывал, видишь, что гербы стыдно выставлять напоказ: а то куда же их прикажете девать, в сундуках, что ли, держать или на чердаке с хламом? На то и герб, чтоб смотреть на него, а не чтобы прятать — не краденый, от дедушек достался. Я имею два герба: свой да мужнин, и ступай, тащись в карете, выкрашенной одним цветом, как какая-нибудь Пустопятова, да статочное ли это дело? Или печатай я письмо печатью с незабудкой или, того хуже, облаткой, а не гербовой печатью? Как бы не так!

А в каретах на чем ездят? Я уж не говорю, что не четверней: теперь и двух десятков в Москве не найдешь, кто бы четверней ездил, а то просто на ямских лошадях. В мое время за великий стыд почитали на ямских лошадях куда-нибудь ехать, опричь рядов или вечером на бал, когда своих пожалеешь, а теперь это нипочем: без зазрения совести в простых наемных каретах таскаются по городу среди белого дня или, того еще хуже, на извозчиках рыскают».

Во времена Пушкина существовали самые разные извозчичьи повозки. «В извозчичьих одноколках надо было править самому, извозчик стоял назади; дрожки имели ступеньки, спинки и подушки; хорошие извозчичьи экипажи были покрыты плисом, убраны «франьями» и раскрашены пестрыми красками, — писал знаток старого русского быта историк Μ. И. Пыляев. — Извозчики носили летом шляпы с желтыми лентами, а зимою желтые шапки, одеты были они в кафтаны с желтыми кушаками; на спине между плечами висела из белой жести дощечка, на которой масляными красками была написана часть города, где извозчик стоял, и номер; за такой билет извозчик платил ежегодно в управу благочиния два рубля. Цена за проезд была самая ничтожная: например, от Невской лавры до Адмиралтейства — две гривны (шесть копеек). На извозчиках в старое время не находили низким ездить даже вельможи, и нередко извозчик тащил на своей кляче и первого сановника, и простого мужика...

При императоре Павле вышел приказ выслать всех извозчиков из города; приказ этот последовал по донесению императору, что один извозчик задавил прохожего. Видя крайнюю надобность в них, их скоро опять воротили, но запретили им дрожки, а велели иметь коляски. Извозчики, впрочем, нашлись: сняли подушку с дрожек, навязали на них сверху сани, — вот и вышла коляска.

В то время поездка за двадцать, тридцать верст по ухабам, пескам и бревенчатой мостовой представляла немало трудностей, и люди богатые в такой путь выезжали целым караваном: с поварами, кухней, с приспешниками и т. д.». Тащились «на долгих», в громадных каретах: «Чтобы влезать в них, откидывались три ступеньки, сложенные одна в другую. Впрочем, будь эти экипажи запряжены даже почтовыми, а не своими лошадьми, то и тогда навряд ли езда наша могла быть быстрее, так как добрая половина всего пути до Москвы была устлана кругляками, от которых кареты подпрыгивали и, конечно, часто ломались» (Μ. Д. Бутурлин). Ехали со своими припасами на зимовку в Москве, то есть целым обозом, давая своим лошадям отдохнуть на каждой станции. Так Ларины везли Татьяну «в Москву, на ярмарку невест»; так ехала бабушка Благово, подробно рассказавшая внуку, что такое «ехать на долгих» в начале XIX века: «В сентябре месяце мы поехали в Москву всею семьей. За неделю до нашего отъезда мы отправили обоз: три фуры, три кибитки на волах парами и телегу в одну лошадь, обозных три человека и Тараса-повара с парою лошадей, а сами отправились мы тринадцатого числа в восьмиместной линейке в шесть лошадей, в карете в шесть лошадей, коляске в четыре лошади и кибитке в три лошади, всего на девятнадцати лошадях».

Μ. Д. Бутурлин рассказывает, что каждое лето семья проводила в имении Белкино, около 100 верст от Москвы. Поездки в деревню и обратно каждую весну и осень были по тем временам нелегкими, и отец Бутурлина нашел оригинальное средство облегчить эти путешествия — построил своеобразный путевой дворец: «На полупути куплен был участок земли, не более одной десятины, на котором построен был довольно поместительный дом для нашего ночлега, так как в то время и бары и средней руки помещики не иначе путешествовали, как на своих лошадях. Место это называлось Зверево, тут были постельное и столовое белье, особое серебро, кухонная и прочая посуда и все нужные по хозяйству вещи».

Дороги были небезопасны — нередко разбойники нападали на проезжающих, грабили, а то и убивали пассажиров. Поэтому принимали специальные меры предосторожности. Семья печально известного журналиста Фаддея Булгарина путешествовала по Польше во времена восстания Костюш ко. «Маршрут наш назначен был предварительно, и бричка, в четыре лошади с кухонными снарядами, с поваром и поваренками, шла впереди, шестью часами перед главным поездом. На назначенных местах повар готовил обед и ужин. Завтрак и полдник везли с собою. Матушка с сестрами и со мною ехала в четвероместной карете на пассах (то есть на ремнях, потому что рессоры тогда мало употреблялись), запряженной цугом в шесть сильных лошадей, без форейтора. Кучер правил с лошади, а не с козел. Перед каретою и за нею ехали верхом четыре стрельца с ружьями наперевес, с кортиками и с охотничьими рогами; на запятках стояли два огромных лакея, одетые по-венгерски, с высокими волчьими шапками. Эти лакеи назывались гайдуками... Подъезжая к усадьбе или местечку, кучера хлопали бичами, ездовые трубили в рога и стреляли на воздух из ружей и пистолетов, чтоб дать знать, что едет пан».

Иностранцы в манере русских путешествовать видели восточную экзотику. Марта Вильмот писала к матери в Англию: «5 июля 1804 года... Вам интересно узнать состав нашего каравана. Он не менялся со времени выезда из Троицкого. Сразу после молебна тронулась повозка, на которой ехали дворецкий с двумя поварами и были нагружены кухонная утварь и стол. Кухню отправили на час раньше, чтобы повара успели найти место, развести огонь и приготовить обед. За первой повозкой ехали две телеги побольше, на них везут разного рода поклажу, среди прочего — сундук, который, раскрываясь, превращается в кровать с постелью, подушками и всеми удобствами для ночлега княгини... Далее следуют три кареты. В английской едут княгиня Дашкова. Анна Петровна. Фидель, Фемида и ваша покорная слуга, в linée (она похожа на длинный четырехместный двухколесный экипаж, но здесь на четырех колесах, шестиместный, имеет подобие крыши и занавески от дождя) разместились три девушки, в другой linée — еще две. Как устроились мужчины, одному Богу известно. Короче говоря, три дамы, пять горничных, четырнадцать choloviks (слуг-мужчин), двадцать семь лошадей и три собаки...»

Когда своих лошадей жалели на длинную дорогу, ехали почтовыми. Для этого брали специальную бумагу — подорожную, — где указан был маршрут следования путешественника и цель его: «по своей» или «по казенной надобности». Обладатель подорожной менял лошадей на каждой станции, и горе путешественнику, если он ехал «по своей надобности», да еще с маленьким чином! Проезжий генерал или царский курьер забирал всех свежих лошадей, и путешественник вынужден был дожидаться счастливого случая иногда по нескольку дней.

Люди небогатые, отправляясь в путешествие, вынуждены были нанимать коляску, а стремясь облегчить себе дорожные расходы, публиковали в газете свой маршрут и приглашали попутчика «на паях». Это уже предвестие публичного экипажа, омнибуса, давно уже изобретенного англичанами, что так восхитило в 1790 году русского путешественника Николая Михайловича Карамзина. Каждый мог купить билет, оплатив его до любого места по пути следования экипажа.

При развитии промышленности в России неизбежно должны были совершенствоваться возможности передвижения. Летом 1830 года в Петербурге появились первые городские кареты. Они отправлялись ежедневно в девять и в одиннадцать часов утра, в час дня и вечером, пассажиров брали у Думы или близ Казанского собора на Невском проспекте, а билет можно было купить в конторе у Аничкова моста. Экипажи следовали в модные предместья Петербурга — на Каменный остров или в Новую деревню. Городские кареты были большие, разделенные на две части экипажи, в каждой части помещалось шесть человек. Они сидели по трое, лицом друг к другу. Наверху кареты помещался империал — здесь на скамьях могли расположиться двенадцать человек. Впереди кучер, сзади, на специальном сиденье, кондуктор с трубой. В карету запрягали четыре лошади.

Изобретение оказалось удачным, и в 1833 году городские дилижансы стали ездить из Петербурга в Москву и обратно по новому открытому шоссе. Билет в дилижансе стоил гораздо дешевле, чем путешествие в наемной карете. Одной из первых новый вид транспорта попробовала Надежда Осиповна Пушкина, мать поэта. В мае она писала дочери: «В твердом убеждении, что дилижанс не может сломаться, я пустилась в путь, намереваясь ехать и день и ночь и спать спокойно. Вообрази же мой испуг: только лишь я задремала, как вдруг чувствую, что я едва не на земле и коляска вот-вот опрокинется, но, к счастию, мы без труда вышли через дверцу».

Прошло еще три года, и 27 сентября 1836 года — при жизни Пушкина! — состоялась первая поездка по Царскосельской железной дороге. А через год, 30 октября 1837 года, в 12 часов 45 минут Царскосельская железная дорога была торжественно открыта. Вначале вагоны по рельсам тянули лошади, вскоре лошадей заменили паровозы. Зрелище было необычное и приводило в восхищение как зрителей, так и самих путешественников. «Северная пчела» писала:

«Наши знакомые и приятели помещаются в удобные и просторные берлины, вагоны и шарабаны, по желанию и по цене взятого в кассе билета, и едва успели усесться, как длинная цепь двенадцати огромных экипажей, по звонку, величественно приходит в движение. Это, право, что-то похожее на чародейство! Слышите ли оглушительный, дикий рев огненного коня, застилающего путь густою пеленою! Нельзя себе представить ничего величественнее этой силы, непреодолимой и вместе с тем послушной, которая несется быстрее ветра. На первом шагу радостный крик вырывается из гордой пасти могущественного паровоза, но вскоре он усмиряется, бежит ровно... Сидящие в экипажах не чувствуют никакого движения: все летит вместе с ними; ветер хлещет крыльями по лицу и освежает горящее чело, сердце бьется медленнее: по железной дороге не едешь, а скользишь, и приедешь, когда, кажется, еще и не уезжал».

Новые скорости, новые возможности врывались в мирную жизнь людей, еще не освоившихся с ними. Тютчев жаловался, что Европа мелькнула перед ним, когда он впервые проехал не в карете, а по железной дороге. В. А. Соллогуб выражал неудовольствие тем, что разрушаются вековые устои: «В прежние годы оседлость образовала потребность. У каждого семейства был свой приход, свой неизменный круг родных, друзей и знакомых, свои предания, свой обиход, своя заветная мебель, свои нажитые привычки. Железные дороги все это изменили. Теперь никому дома уже не сидится. Жизнь не привинчивается уже более к почве, а шмыгает, как угорелая, из угла в угол. Семейственность раздробляется и кочует по постоялым дворам. Может быть, это имеет свою хорошую сторону относительно общего рода просвещения, но мы, старожилы, не можем не пожалеть об условиях прежнего тесного семейного быта».

Александр Данилович жил очень хорошо и открыто; когда он женился, у него была золотая карета, обитая внутри красным рытым бархатом, и вороной цуг лошадей в шорах с перьями, а назади, на запятках, букет. Так называли трех людей, которые становились сзади: лакей выездной в ливрее, по цветам герба, напудренный, с пучком и в треугольной шляпе; гайдук высокого роста, в красной одежде, и арап в куртке и шароварах ливрейных цветов, опоясанный турецкой шалью и с белой чалмой на голове. Кроме того, пред каретой бежали два скорохода, тоже в ливреях и в высоких шапках: тульи наподобие сахарной головы, узенькие поля и предлинный козырек. Так выезжали только в торжественных случаях, когда нужен был парад, а когда ездили запросто, то скороходов не брали, на запятках был только лакей да арап, и ездили не в шесть лошадей, а только в четыре, но тоже в шорах, и это значило ехать запросто. Лошадей в то время держали помногу: у батюшки при жизни матушки было три цуга: один для него, один для матушки да запасной и, кроме того, несколько лошадей рассыльных для людей, водовозок, так что на конюшнях набиралось лошадей около тридцати, а у кого и больше. Стало быть, и кучеров, и конюхов людей до десяти.

Первая молодость сливается с телегой в воспоминаниях всех русских моих современников; ни дорожного, ни домашнего комфорта мы столько не знали, как нынешние молодые люди. Недавно остроумнейший из наших стихотворцев (П. А. Вяземский. — Н. М.) украсил тележную езду всею прелестию поэзии; трогательная шутка его расшевелила мне сердце до самой глубины. Улыбаясь сквозь слезы, читал я прекрасные его стихи к Орловскому о былом мучении, которое мы так весело выносили. Мне казалось, он описывал первую поездку мою из Петербурга в Москву. Все нашел я тут: и вихрю подобный бег тройки, и ловкость ухарского ямщика, и шляпу его, украшенную даровою лентой, и руку его, вооруженную вдохновительным кнутом, и русокосых красоток, коими любовался, несмотря на боль моих ребер. Ни я, ни он, хотя меня моложе, добровольно не согласились бы теперь без памяти и скакать и прыгать по крупным камням и мелким бревешкам тогдашней мостовой, а вспоминать о том, право, приятно!

Мне надобны дрожки и вот условия: чтобы не модные, следовательно, отнюдь не высокие; рессоры не слишком гибкие и потому или толщина листов несколько больше обыкновенной, или один лист лишний. На крыльях не надобно наклеенных по моде ковров, но просто один лак. Пристяжки не на пару, но на тройку. Закажи дрожки нарочно и из лучших мастеров.

Сижу на маленьком постоялом дворе в Едрово, окруженная святыми, ангелами, богородицами, Венерами, турками, императрицами, дешевыми портретами неизвестного происхождения, лошадьми и воинами, английскими и французскими гравюрами, зеркалами, пасхальными яйцами, множеством икон, тикающими часами и гуслями, которые можно держать в руках, как лиру...