В отличие от зимних праздников, когда главное веселье сосредоточивалось возле высоких ледяных гор, весенние и летние гулянья называли «под качелями». «Вы можете смеяться, но утверждаю смело, что одно просвещение рождает в головах охоту к народным гульбищам», — писал Карамзин. В Петербурге качели строили на Исаакиевской и Адмиралтейской площадях, и они оставались там до ранней осени. Качели были самые разные — круглые, маховые, подвесные; их украшали всякими изображениями и флагами. Около качелей сооружали разнообразные балаганы, воздвигали деревянные горы для катания. Выглядели они так же, как зимние ледяные катальные горки: желающие прокатиться по лесенке поднимались в павильон, поставленный на высокие столбы, и оттуда в маленьких колясочках по деревянному отполированному желобу, снабженному по бокам бортиками, эти любители острых ощущений отправлялись вниз, и, хотя горка спускалась отлого, к концу разбега коляска летела с бешеной скоростью...

Вокруг качелей разбивали шатры для продажи крепких напитков, разносчики на каждом шагу предлагали лакомства и закуски, на балконах балаганов дурачились паяцы, выделывая «штуки». Вот столпился народ около человека с небольшим ящиком. У ящика спереди два увеличительных стекла, а внутри с одного катка на другой перематывается длинная полоса с изображениями разных городов, знаменитых битв, портретов полководцев и так далее. Зрители «по копейке» глядят в стекла — одновременно смотрят двое, а за ними стоит толпа, ожидая свой черед. Раешник передвигает картинки и приговаривает: «А эфта, я вам доложу-с, французский царь Наполеонт, тот самый, которого батюшка наш, Александр Благословенный, сослал на остров Еленцию за худую поведенцию...»

Не обходилось на ярмарочной площади и без театра — большого балагана, построенного из грубо сколоченных свежеструганых сосновых досок. Таким в пушкинское время был театр Лемана — его даже освещали настоящие люстры, а в отделке лож использовали бархат. Перед небольшой сценой находилась оркестровая яма на двенадцать — пятнадцать музыкантов, к ней примыкал ряд открытых лож, а за ложами шло два или три ряда кресел. Ложи и кресла имели отдельный вход с первой линии и отдельный выход на вторую линию — здесь места были нумерованные. От остальной части зала ложи и кресла отделялись глухим барьером. За барьером шли «первые места» — семь-восемь рядов скамей, за ними, на более покатой части пола, — десять — двенадцать рядов скамей «вторых мест», дальше еще один прочный барьер, а за ним стоячие места — сколько втиснется.

Представления обычно начинались в полдень и заканчивались в девять часов вечера или позднее. Каждый спектакль продолжался тридцать — сорок минут и повторялся сеансами пять-шесть раз вдень. Этот балаган пользовался особенно большой популярностью. «Северная пчела» в 1834 году писала: «Леман покажет вам чертей, скелеты, ад, пожар, убийства, но он добр по природе, и потому если убьет кого-нибудь, то через минуту опять воскресит; если оторвет Пьеро голову, то, из жалости, опять скоро возвратит ее туловищу; если разрежет Арлекина на части, то немедленно склеит их... Из всех его убийств ни одно не огорчает, а все заставляют смеяться...»

И всякий скот...

Эти стихи Александра Сергеевича Грибоедова — подражание ярмарочным зазывалам, которых он с детства наблюдал с балкона родительского дома на Подновинском бульваре в Москве.

В Москве гулянья в большинстве были приурочены к церковным праздникам и строго соотнесены с местом: Лазарева суббота накануне Вербного воскресенья — на Красной площади, праздник по преимуществу детский, с широкой продажей детских игрушек и пушистой вербы; Семик, сорок шестой день после Пасхи, — гулянье в Марьиной роще близ Останкина; Духов день, или Пятидесятница, — в Лефортовском саду, больше всего там бывало купечество. Особое гулянье 28 июля, вдень святых Прохора и Никанора, у Новодевичьего монастыря: от Девичьего монастыря экипажи катились по Пречистенке на Арбат, по Поварской к Подновинскому и до Кремля. Но особенно славилось в Москве гулянье первого мая — в Сокольниках. Его хорошо описал Μ. Н. Загоскин в книге «Москва и москвичи»:

«Не побывать первого мая в Сокольниках, а особливо в такую прекрасную погоду, не полюбоваться этим первым весенним праздником — да это бы значило лишить себя одного из величайших наслаждений жизни! От самой заставы начинается сосновая роща или, лучше сказать, бор, который примыкает к огромной лесной даче, известной под названием Лосиного острова. До заставы я ехал свободно и попал в веревку, или ряд экипажей, тогда только, когда въехал в широкую просеку, ведущую к обширному лугу. По обеим сторонам этой просеки толпился народ, а посреди двух рядов экипажей разъезжали разных родов кавалеристы: в мундирах, фраках, сюртуках и венгерках. Одни галопировали с большою ловкостью между каретных колес и, вероятно, ради удальства, гарцевали и рисовались в самых тесных местах, заставляя прыгать своих борзых коней, покрытых пеною...

Кто выезжает на гуляние не верхом, а в каком-нибудь экипаже, тот должен отказаться на несколько часов от величайшего из благ земных, от своей нравственной свободы. Он уже не лицо, а вещь, он не гуляет, а его возят под арестом в карете или коляске. Он желал бы ехать, а стоит, не двигаясь, на одном месте, хотел бы остановиться, а его везут вперед. Задумает ехать домой, а ему ради соблюдения порядка говорят: «Не угодно ли вам еще прокатиться?» — то есть проехать версты четыре шагом. Конечно, тот, кто является на гулянье в щегольском экипаже, имеет еще кой-какие вознаграждения за потерю своей свободы: для него гулянье то же, что выставка для фабриканта, сцена для актера и концертная зала для музыканта. Развалясь в своей откидной карете или коляске, он смотрит с наслаждением и гордостию на толпу, которая повторяет его имя и ахает от удивления, глядя на десятитысячную четверню. Мои весьма обыкновенные лошади не могли доставить мне этого «высокого» наслаждения, и, как бы я ни разваливался в моей старой коляске, никто не обратил бы на нее внимания, и потому я решился при первом удобном случае свернуть в рощу и отправиться гулять пешком».

Первое мая — праздник старинный. С древних времен этот день выбрали для праздника весны — к началу мая вся природа пышно расцветает. В Древнем Риме молодые люди накануне этого дня с полночи уходили за город, в поля и леса, и, нарезав там ветвей, плели венки и букеты. На рассвете они возвращались в город и украшали цветами и зеленью двери домов. Весь день шли танцы вокруг священного дерева, посвященного богине цветов Флоре.

В Англии первое мая начали праздновать при короле Генрихе VIII (правил в 1509–1547 годах). В этот день король и королева вместе со всем двором, включая кардинала, покидали дворец и отправлялись в лес за первыми весенними цветами. Тогда же вошло в обычай сажать майское дерево перед домом самой красивой девушки — ее избирали майской королевой. Увенчивала новую королеву та, которая была избрана в прошлом году. Она появлялась в венке из цветов, с крестом в руках. Ее радостно приветствовали подруги. Став в два ряда и держа в руках гирлянды из цветов, они пропускали королеву под этим цветочным сводом на ее королевское место. Еще несколько минут — прозвучит гимн, и наступит конец царствования прошлогодней майской королевы. Звучит последняя прощальная речь королевы — она благодарит своих подданных и восхваляет их выдающиеся качества. Одна из ближайших подруг снимает с нее завядший королевский венок и заменяет его венком из незабудок. Букет из незабудок дают ей в руки. Новая королева при громких криках и всеобщем ликовании торжественно восходит на трон.

Обычай праздновать первое мая пришел в Россию при Петре Великом. В начале XVIII века Сокольничья роща была частью Лосиного погонного острова, где с древности русские государи любили потешаться звериной и соколиной охотой. Сохранилось предание, что здесь было первое становище немцев, вызванных в Россию Петром I. Когда в Москву привезены были пленные шведы, Петр I поселил их близ Сокольничьей рощи и раздал знающим ремесла иностранцам русских мальчиков — «в науку». Петр и сам имел дворец в Со-кольничьей роще. Здесь государь угощал немецких и шведских мастеров — из этого праздника Немецких столов постепенно гулянье первого мая стало русским праздником. С тех пор прочно закрепилось за Сокольниками место праздника общенародного. Таким оно запомнилось людям пушкинского времени — в частности, известному театралу Степану Петровичу Жихареву.

Незадолго до 1 мая 1805 года Жихарев приехал в Москву, чтобы стать студентом Московского университета, и взгляд вчерашнего провинциала отличается особой свежестью восприятия: «Сколько народу, сколько беззаботной, разгульной веселости, шуму, гаму, музыки, песен, плясок и прочее; сколько богатых турецких и китайских палаток с накрытыми столами для роскошной трапезы и великолепными оркестрами и простых хворостяных, чуть прикрытых сверху тряпками шалашей с единственными украшениями дымящимся самоваром и простым пастушьим рожком для аккомпанемента поющих и пляшущих поклонников Вакха, сколько щегольских модных карет и древних прапрадедовских колымаг и рыдванов, блестящей упряжи и веревочной сбруи, прекрасных лошадей и претощих кляч, прелестнейших кавалькад и прежалких донкихотов на прежалчайших россинантах! Нет, признаюсь, я и не воображал видеть такое многочисленное, разнообразное и живописное гулянье, на какое, наконец, попал я вчера в Сокольники!

Погода стояла бесподобная: теплая, тихая, светлая — настоящий день для праздничной встречи весны. Утренний дождь сделал его еще приятнее, потому что освежил зелень и уложил пыль, столь обыкновенную на песчаной дороге гулянья и столь несносную не только для самих гуляющих, но и для тех, которые в качестве зрителей ограждали себя более или менее разными навесами и завесами...»

В Москве, где на покое доживали свою жизнь отставные тузы, можно было увидеть таких чудаков и оригиналов, каких в Петербурге не бывало. В Сокольниках, например, с трепетом ожидали появления графа Алексея Орлова, знаменитого военачальника екатерининского времени. Жихарев так описывал его появление на гулянье: «Между тем народ, наиболее тут толпившийся, нетерпеливо посматривал к стороне заставы и, казалось, чего-то нетерпеливо поджидал, как вдруг толпа зашевелилась и радостный крик: «Едет! Едет!» пронесся по окрестности; и вот началось шествие необыкновенного торжественного поезда, без которого, говорили, гулянье 1 мая было бы не в гулянье народу. Впереди, на статном фаворитном коне своем, Свирепом, как его называли, ехал граф Орлов в парадном мундире и обвешанный орденами. Азиатская сбруя, седло, мундштук и чепрак были буквально залиты золотом и украшены драгоценными камнями. Немного поодаль, на прекраснейших серых лошадях, ехали дочь его и несколько дам, которых сопровождали Чесменский, Новосильцев, князь Хилков, Полторацкий и множество других неизвестных мне особ. За ними следовали берейторы и конюшие графа, не менее сорока человек, из которых многие имели в поводу по заводной лошади в нарядных попонах и богатой сбруе. Наконец, потянулись графские экипажи: кареты, коляски, запряженные цугами и четверками одномастных лошадей. Этот поезд графа Орлова, богатого, знатного, тучного и могучего вельможи, с такою блестящею свитою, с таким количеством нарядных служителей, с таким множеством прекрасных лошадей и разнородных экипажей, представляет, точно, необыкновенно великолепное зрелище и не может не подействовать на толпу народную. Впрочем, сказывают, что граф Орлов и не одним своим богатством и великолепием снискал любовь и уважение москвичей, что он доступен, радушен и, как настоящий русский барин, пользуясь любимыми своими увеселениями — скачками, бегами, цыганскими песнями, плясками и прочим, обращает их также в потеху народа и как будто разделяет с ним преимущества, судьбою ему предоставленные».

В Петербурге публичное гулянье первого мая было в Екатерингофе — существует даже гравюра, изображающая екатерингофское гулянье. Но Жихарева оно разочаровало: «Екатерингофское гулянье в сравнении с Сокольницким то же, что здешняя толкотня в Лазареву субботу по линии Гостиного двора в сравнении с гуляньем на Красной площади в Москве: узко, тесно, бедно и неуклюже. Нарядных экипажей и охотничьих упряжек нет, а о богатых барских палатках, которые бы служили сборным пунктом для лучшего общества, как это бывает в Сокольниках, — нет и помину. Вместо трех-четырех таборов удалых цыган, вместо нескольких отличных хоров русских песельников и роговой музыки, расставленных там и сям по Сокольничьей роще на полянках, ближайших к дороге, по которой движутся ряды экипажей, в Екатерингофе красуются одни питейные выставки, около которых толпится народ, а по местам сереют запачканные парусиновые навесы и полупалатки — приют самоварников; при некоторых из этих походных трактиров поются песни и слышится по временам рожок или кларнет; но хриплые, давленые голоса и сиплый дребезжащий звук вполовину расколотого инструмента отнимают охоту наслаждаться такою музыкою».

В Петербурге главное гулянье — летом, знаменитый Петергофский праздник в июле в день тезоименитства императрицы.

«Говорят, в день чествования императрицы из Петербурга отправляются шесть тысяч экипажей, тридцать тысяч пешеходов и бесчисленное количество лодок, и все эти полчища по прибытии в Петергоф встают вокруг него лагерем, — писал граф де Кюстин, посетивший Россию в 1839 году. — В этот день и в этом месте я единственный раз видел в России толпу... И все эти люди — офицеры, солдаты, торговцы, крепостные, господа, знать, вместе бродят по рощам, откуда двести пятьдесят тысяч лампионов изгнали ночную тьму.

Мне назвали именно эту цифру, ее я вам и повторяю наугад, ибо по мне что двести тысяч, что два миллиона — все едино...

Еще говорят, что все лампионы в парке зажигают за тридцать пять минут тысяча восемьсот человек; та часть иллюминации, какая обращена к замку, загорается за пять минут. Она, среди прочего, охватывает и канал, расположенный напротив центрального балкона дворца и уходящий далеко в парк, по прямой, в направлении моря. Эта перспектива поистине завораживает: водная гладь обрамлена столькими фонарями и отражает столь яркий свет, что сама кажется огненной. Быть может, у Ариоста достало бы блеска и воображения, дабы описать вам на языке волшебства подобные чудеса; все это дивное море света используется здесь со вкусом и выдумкой; разным группам лампионов, удачно разбросанным среди листвы, придана оригинальная форма: тут есть цветы величиною с дерево, солнца, вазы, беседки из виноградных лоз — копии итальянских pergole[17], обелиски, колонны, узорные, на мавританский манер, стены, — словом, у вас перед глазами проходит целый фантастический мир, но взор ваш ни на чем не задерживается, ибо чудеса сменяют друг друга с невероятной быстротой. От огненных крепостных укреплений отвлекают вас драпировки, кружева из драгоценных камней; все сверкает, все горит, все пламя и брильянт; боишься, как бы это великолепное зрелище не оставило по себе, словно пожар, кучу пепла.

Но самое поразительное, что видно из дворца, это все же большой канал, похожий на застылую лаву в охваченном заревом лесу.

На противоположном конце канала установлена громадная пирамида цветных огней (высотою, я полагаю, футов в семьдесят), которую венчает шифр императрицы, сияющий ослепительно белым светом и окруженный понизу красными, зелеными и синими лампами; он похож на брильянтовое перышко в обрамлении цветных драгоценных камней. Все это сделано с таким размахом, что вы перестаете верить собственным глазам. Вы скажете, что подобные эффекты — вещь невероятная для праздника, который справляется каждый год; то, что я вижу перед собою, слишком огромно и потому нереально: это греза влюбленного великана, пересказанная безумным поэтом».

Петергофский праздник завершал цикл столичных летних гуляний.

Но замечаете ли вы, что волны народа мало-помалу утихают и вам невозможно ни отступить, ни идти вперед? Толпа ждет своего любимца, русского паяца, отставного егеря, нашего народного Пасквино. Вот он выходит на балкон, в шутовском наряде, с шутовскими ужимками. Хохот не прерывается ни на минуту и возрастает при каждой из его присказок. Взгляните на его ужимки; может ли быть что смешнее?

Еще одна, доселе почти не замеченная, собственно русская забава, — это райки. Их было ныне множество. Остановитесь и послушайте, какою рифмованною прозой, чрезвычайно вольной (в отношении к рифмам), русская бородка объясняет незатейливые лубочные виды своей подвижной косморамы:

— Посмотрите, поглядите, вот большой город Париж, в него въедешь — угоришь, большая в нем колонна, куда поставили Наполиона; в двенадцатом году наши солдатики были в ходу, на Париж идти уладились, а французы взбударажались. Трр! Другая штучка! Поглядите, посмотрите, вот сидит турецкий султан Селим, и возлюбленный сын его с ним, оба в трубки курят и промеж собой говорят.

И много других подобных штучек...