Елка была самым большим моим праздником, и я терпеливо ждал, пока папа, няня и живший у нас дядя Гога, закрыв двери в кабинет, наряжали елку. Многие елочные украшения мы с папой заранее готовили сами: золотили и серебрили грецкие орехи (тоненькое листовое золото постоянно липло к пальцам), резали из цветной бумаги корзиночки для конфет и клеили разноцветные бумажные цепи, которыми обматывалась елка. На ее ветках вешались золотые хлопушки с кружевными бумажными манжетами и с сюрпризом внутри. С двух концов ее тянули, она с треском лопалась, и в ней оказывалась шляпа или колпак из цветной папиросной бумаги. Некоторые бонбоньерки и украшения сохранялись на следующий год, а одна золотая лошадка и серебряный козлик дожили до елки моих собственных детей. Румяные яблочки, мятные и вяземские пряники, подвешенные на нитках, а в бонбоньерках шоколадные пуговки, обсыпанные розовыми и белыми сахарными крупинками, — до чего все это было вкусно именно на рождественской елке! Сама елка у нас всегда была до потолка и надолго наполняла квартиру хвойным запахом. Парафиновые разноцветные свечи на елке зажигались одна вслед за другой огоньком, бегущим по пороховой нитке, и как это было восхитительно!» Так вспоминал рождественскую елку в родном доме замечательный русский художник Мстислав Валерианович Добужинский.

Обычай украшать елку пришел к нам из древности. Да и сама елка в доме — это не просто зеленое дерево среди зимы. Это напоминание о том, как наши предки зажигали костры и приносили символическую жертву ради будущего урожая — так называемое «рождественское полено». Потом о жертве забыли, но обычай собираться всей семьей и сжигать в очаге «рождественское полено», призывая в дом благодать и довольство, остался. В городах вместо полена в дом вносили зеленую елку, украшали ее. По самой древней традиции игрушки делали из специально приготовленного теста, конфет, яблок, а зажженные свечи напоминали о костре, который жгли в древности. Под елку клали подарки для каждого члена семьи, а во все время рождественского ужина должна была гореть свеча. И ужин, и подарки — все должно было обеспечить семье благополучный год и сытую жизнь.

С наступлением Рождества кончался пост, и начиналось веселое время Святок — переодевания, маскарады, святочные гаданья. Святки обязательно связывали с «ряженьем»: вывороченные шубы, раскрашенные лица, мужчины, переодевшиеся в женщин, и женщины — в мужчин. В языческие времена все такие действия имели символическое значение — обмануть злых духов, отвести от дома беду. К началу XIX века символика забылась, а переодевания остались и превратились в веселый маскарад, как в доме Ростовых накануне 1812 года в романе Л. Н. Толстого «Война и мир»:

«Наряженные дворовые: медведи, турки, трактирщики, барыни, страшные и смешные, принеся с собою холод и веселье, сначала робко жались в передней; потом, прячась один за другого, вытеснились в залу и сначала застенчиво, а потом все веселее и дружнее начались песни, пляски, хороводы и святочные игры...

Через полчаса в зале между другими ряжеными появилась еще старая барыня в фижмах — это был Николай. Турчанка был Петя. Гусар Наташа и черкес — Соня с нарисованными пробочными усами и бровями... Наташа первая дала тон святочного веселья, и это веселье, отражаясь от одного к другому, все более и более усиливалось».

Время от Рождества до Крещения насыщено событиями особенно значительными. Через неделю после Рождества наступал Новый год — по старому стилю. Когда-то в России Новый год начинался 1 сентября, а счет велся от сотворения мира. Но однажды Москва праздновала Новый год дважды. Как всегда, 1 сентября 7208 года все порадовались хорошему урожаю и наступлению нового 7209 года, а 19 сентября на Ивановской площади в Кремле был оглашен именной указ Петра I «О писании впредь Генваря с 1 числа 1700 года во всех бумагах лета от Рождества Христова, а не от сотворения мира». В том же указе велено было следующий день после 31 декабря 7208 года от сотворения мира считать 1 января 1700 года, и был оглашен еще один указ — «О праздновании Нового года». Всем москвичам предписывалось отметить это событие особенно торжественно, пускать ракеты и стрелять из мушкетов, людям зажиточным украсить свои дома хвоей «из древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых», а с наступлением ночи зажигать огни. Петр сам подал пример: в канун Нового года зажег первую ракету на Красной площади и дал сигнал открытию праздника. Гуляние продолжалось всю ночь: улицы осветились иллюминацией из горящих плошек, взлетали ракеты, звонили колокола, раздавались звуки труб и литавр, пушечная и оружейная пальба. Россия вступила в новое столетие вместе с Европой — начинался XVIII век.

Новый год праздновали через неделю после Рождества — его отмечали балами и маскарадами: и публичными, и домашними. О таком домашнем маскараде вспоминала Μ. П. Каменская, дочь художника графа Федора Петровича Толстого, прекрасного рисовальщика, которого очень любил Пушкин и мечтал украсить свой сборник виньеткой его работы. В 1835 году Ф. П. Толстой был президентом Академии художеств.

«Канун нового 1835 года встретили у нас чем-то вроде маскарада. Мы и все дамы в этом году не наряжались, но зато приходило много наряженных из учеников Академии, и также приезжало много знакомых в прелестных костюмах. Очень умно и мило был наряжен «старым 1834 годом» скульптор Рамазанов. Он изобразил из себя древнего седого старца в рубашке, обвешанного с головы до ног старыми объявлениями и газетами за прошлый год, и печально с старенькой поломанной дубинкой в руке бродил по нашей зале в ожидании Нового года. Как только зашипели часы, чтобы начать бить полночь, в залу влетел «новый 1835 год», Нестор Васильевич Кукольник, одетый в новенький с иголочки светло-серенький фрак, с большим букетом свежих роз в петлице фрака. Влетел и прямо кинулся весело обдирать со старого 1834 года все отжившие свое время объявления и новости, а самого беззащитного старца схватил поперек сгорбленного туловища и без церемонии выкинул за дверь залы. Все это безжалостное торжество нового над старым совершилось по-театральному — в одно мгновение ока; часы били еще первые свои удары на новый год, когда о старом годе не было уже и помину. А новый со свежими розами, стоя один в торжественной позе посреди залы, проворно вынимал из своих новых карманов и кидал в публику новые, своей стряпни, четверостишия с пожеланиями и пророчествами на новый 1835 год».

Сочинять пророчества на Новый год было принято. Накануне 1832 года на маскараде в московском Благородном собрании появился звездочет — в мантии и в колпаке, усыпанных звездами, с большой книгой, украшенной таинственными каббалистическими знаками, из которой он вынимал и раздавал пророчества и эпиграммы. Под маской звездочета прятался семнадцатилетний Михаил Юрьевич Лермонтов.

Целая неделя проходила в веселых праздниках: балы, театральные представления. На Неве, а в Москве прямо на льду Москвы-реки у Каменного моста устраивали состязания в быстрой езде на тройках, на площадях ставили ледяные катальные горки. Это совершенно особенные сооружения — их описал Павел Петрович Свиньин, литератор пушкинского времени: «Ледяные горы основываются на деревянных столбах, иногда до 8 сажен и более в вышину, с коих делается постепенная покатость на несколько сажен в длину, также утвержденная на столбах. Они выкладываются кубическими кусками льда, которые после поливаются водою и смерзшись представляют совершенно гладкую поверхность, подобную зеркалу. Простой народ катается с них на лубках, ледянках и на санях, а кто не умеет управлять оными, тот садится в них с катальщиком, который наблюдает, чтобы сани держались в прямой линии. Нельзя ни с чем сравнить удовольствия, когда видишь себя перелетающим в одно мгновение ока 40 или 50 саженей — это кажется очарованием!.. Ввечеру горы освещаются фонарями; отражение сей массы разноцветных огней в снегу, мешаясь с тенями, представляет необыкновенное зрелище не только для иностранца, но для самого русского: это совершенная фантасмагория!»

Ледяные горы — не только народная забава. Англичанка Марта Вильмот описывает свои впечатления от катания на горах в Москве в 1804 году: «Несколько дней назад я впервые в жизни каталась с ледяных гор... Это чрезвычайно забавно. Мы поднялись по меньшей мере футов на 80 по лестнице и здесь наверху увидели увитую зеленой хвоей прелестную беседку, от которой до самой земли тянулась ледяная дорожка, обсаженная деревьями. Гору полили водой, которая моментально замерзла, превратившись в совершенно гладкий лед. Ну, хорошо, давайте еще раз поднимемся в беседку и усядемся в кресло с каким-нибудь компаньоном. У кресла вместо ножек полозья. Человек на коньках, стоящий сзади, толкает высокие сани и, направляя их, катится вместе с вами. Вы стремительно несетесь вниз, и, пока гора не кончится, остановиться невозможно. Мне кажется, ощущение при этом такое, будто летишь по воздуху как птица. По тому, что я спускалась семь раз, вы можете понять, насколько мне понравилось катание с ледяных гор».

Наконец наступал Сочельник — вечер накануне Крещения Господня. В этот вечер девушки гадали о своей судьбе. Так и начинается баллада Жуковского «Светлана»:

Татьяна Ларина, «русская душой», верила и снам, и карточным гаданьям, а тем более гаданьям святочным. Пушкинский текст ироничен, но проникнут теплым сочувствием к своей героине:

Следующий день — праздник Богоявления, или Крещения Господня, который отмечали в России особенно торжественно. Издревле на реке Яузе близ кремлевской стены во льду делалась четырехугольная прорубь: «Прорубь эта по окраинам своим обведена была чрезвычайно красивой деревянной постройкой, имевшей в каждом углу такую же колонну, которую поддерживал род карниза, над которым видны были четыре филенка, расписанные дугами; в каждом углу постройки имелось изображение одного из четырех евангелистов, а наверху два полусвода, посреди которых был водружен большой крест... Самую красивую часть этой постройки, на востоке реки, составляло изображение крещения Господа нашего во Иордани Иоанном Крестителем...» — вспоминал голландец де Бруин, посетивший Москву в самом начале XVIII века.

Голландца потрясла торжественность и нарядность праздничных строений. «Обозревши все это хорошенько, — пишет он, — я взошел на пригорок, находившийся около Кремля, между двумя воротами, именно поблизости ворот, называющихся Тайницкими или Тайными, через которые должен был проходить крестный ход. Он начал приближаться в 11 часов, вышед из церкви Соборной, то есть из места собрания святых, главнейшей из московских церквей в Кремле. Весь этот ход состоял единственно из духовенства, за исключением только нескольких человек из мирян в светских платьях, которые шли впереди и несли хоругви на длинных древках. Духовенство все одето было в свое церковное облачение, которое было великолепно. Священники низшего чина и монахи, в числе двухсот человек, шли впереди, предшествуемые множеством певчих и мальчиков, принадлежавших к хору, одетых в светское платье, и каждый держал в руке книгу... Когда сих последних прошло около двухсот, то появилось все то, что разные священники несли в ходе, а именно: большое древко с фонарем, представляющим свет слова Божия, в честь образов или для придания им блеска; далее два позолоченных херувима, называемые по-русски репидами, тоже на двух древках. Затем два креста, поясной образ Иисуса Христа, почти в натуральную величину; за ним чрезвычайно большая книга (Евангелие?), наконец, двадцать золотых и серебряных шапок, богато усыпанных драгоценными камнями и несомых каждая особым человеком... Шапки эти называют митрами, и они составляют головное покрытие высокого духовенства. Митрополит, занимавший место патриарха, шел тотчас за большой книгой, держа в руках большой золотой крест, усыпанный драгоценными камнями, и касаясь от времени до времени челом до этого креста, причем священники постоянно поддерживали его под руки с обеих сторон. Прибыв в таком порядке на берег реки и закончив обряд, продолжавшийся добрые полчаса, митрополит приблизился к воде и погрузил троекратно в оную крест, произнося, подобно тому, как делает это обыкновенно патриарх, следующие слова: «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое!» Затем все возвратились в Кремль».

После описанного ритуала вода в реке почиталась освященною — ее набирали и бережно относили домой, кропили углы в доме, поили этой водою больных. Когда столицею России стал Санкт-Петербург, самую торжественную Иордань стали строить на Неве. Древний обряд приобрел новые черты. Е. Ф. Комаровский вспоминал: «Января 6-го 1797 года, вдень Богоявления Господня, был парад всем гвардейским полкам для водосвятия и окропления знамен и штандартов святою водою. Мороз был в 14 градусов при сильном ветре. Иордань была устроена против Сената; император и оба великих князя были при войсках верхами, а императрица, великая княгиня, великие княжны и весь двор шли пешком из Зимнего дворца на Иордань и обратно, и многие от сего занемогли».

Крещением оканчивался цикл рождественских праздников. Но весь зимний праздничный цикл завершала Масленица. «Самым веселым временем в Петербурге была Масленица и балаганы. Елка и Пасха были скорее домашними праздниками, это же был настоящий всенародный праздник и веселье, — так вспоминал свое детство Μ. В. Добужинский. — Приближаясь к Марсову полю, где стояли балаганы, уже с Цепного моста и даже раньше, с Пантелеймоновской, я слышал, как в звонком морозном воздухе стоял над площадью веселый человеческий гул и целое море звуков и гудки, и писк свистулек, и заунывная тягучка шарманки, и гармонь, и удар каких-то бубен, и отдельные выкрики — все это так тянуло к себе, и я изо всех сил торопил мою няню попасть туда поскорей. Балаганы уже виднелись за голыми деревьями Летнего сада — эти высокие желтые дощатые бараки тянулись в два ряда вдоль всего Марсова поля и на всех развевались трехцветные флаги, а за балаганами высились вертящиеся круглые качели и стояли ледяные горы, тоже с флажком наверху».

Праздники кончались веселым обрядом проводов зимы — сжигали чучело Масленицы. Наступала весна — сорок дней Великого поста, во время которого закрывались театры, не было никаких балов и свадеб и только концерты серьезной музыки составляли все светские развлечения. А затем... «В Лазареву субботу первое гулянье вокруг Кремля, — читаем в «Московском телеграфе» за 1832 год, — и тогда в Кремле и городе прохода нет от продавцов вербы. Восковые яблоки, персики, груши, херувимы на палочках — утеха и радость детей — продаются сотнями тысяч, и целые леса вербы всяких цветов, всяких цен видны повсюду. Нет бедняка, который бы не купил себе тогда вербочки. В Вознесенском монастыре, в Кремле, толпа людей: тамошние монахини и послушницы целый год заготовляют запас верб и славятся искусством в делании оной. Но вот Страстная неделя: вербы исчезли, и на всех углах рынков, в городе и за городом, являются тысячи, сотни тысяч яиц, крашеных, золоченых, серебряных, деревянных, мраморных, восковых; на Кузнецком мосту тысячи сюрпризов; самые конфекты принимают вид яиц. Последние дни Страстной означаются пасхами и куличами: сотни их, всякой цены, всякого вида, расставляются по рынкам и улицам, на длинных столах, и исчезают, как снег весною. Настала Пасха — все бежит под Новинское, и заботам мелкой промышленности нет конца: за три недели она строит и красит балаганы, потом пляшет в них, играет, кричит, шумит, продает орехи, пряники, кормит, поит, усыпает дорожки песком, качает, удивляет народ».

Вообще в России простолюдины по преданиям помнят, что прежде Новый год начинался с 1-го марта, а потом с 1-го сентября; теперь еще старики говорят: «Семенов день — Новый год», и хотя по новому уложению стали считать Новый год с 1-го января, но простолюдины этого дня не празднуют.

24 декабря (1855). Сегодня, в Сочельник, у императрицы была елка. Это происходило так же, как и в предыдущие годы, когда государь был еще великим князем, — в малых покоях. Не было никого приглашенных; по обыкновению, присутствовали Александра Долгорукая и я; мы получили очень красивые подарки. Была особая елка для императрицы, елка для императора, елка для каждого из детей императора и елка для каждого из детей великого князя Константина. Словом, целый лес елок. Вся большая «золотая зала» была превращена в выставку игрушек и всевозможных прелестных вещиц. Императрица получила бесконечное количество браслетов, старый Saxe, образа, платья и т. д. Император получил от императрицы несколько дюжин рубашек и платков, мундир, картины и рисунки. Впрочем, я должна сознаться, что вся эта выставка роскоши вызывает во мне скорее чувство пресыщения и печали, чем обратное.